Япона осень (СИ)

Стоило покинуть тесноту улиц и переулков, как на нас обрушился многоголосый гомон торговой площади. Кричали продавцы, расхваливая свой никому не нужный товар. Кричали покупатели, не желавшие покупать такой ненужный товар за такие нужные деньги. Шумели рабочие, мастерившие очередные навесы для беженцев без капсул.

А ещё были запахи… Тысячи запахов: вонь пота и немытых тел, гадкий дух нечистот, тонкие нотки фруктов и тяжёлая приторность гнилья, суровый запах мяса, солёный запах рыбы, ароматы сгоревшего дерева, то есть дыма… И ещё множество других оттенков, которые я даже не взялся бы разобрать. Всё-таки обоняние — это не моя сильная сторона.

Но кто бы знал, как этот смрад надоедает! Вонючие улицы мегаполисов казались стерильной камерой по сравнению с тем, чем дышали жители Алтарного. А ведь всё только начиналось… Многие беженцы даже близко ещё не проявили всю полноту своей дикарской сущности.

— Ох, допрыгаемся мы до эпидемии!.. — хмуро заметила Кострома, когда мы проталкивались по краю Рыночной площади на её противоположный конец.

— Вроде СИПИНы нам какую-то вакцину кололи! — напомнил Сочинец. — Говорили, что долго действовать будет, и местные вирусы нам не страшны.

— А это не местные! — ответила девушка. — Это свои, родные! При такой антисанитарии никакие вакцины не помогут: просто зараза будет мутировать быстрее. Помнишь, как заразились пленники работорговцев?

— Надеюсь, что Кукушкин скоро возьмётся за этот вопрос… — сказал я тихо себе под нос.

Но меня, наверно, не услышали. Во всяком случае, отвечать не стали. Каждому и так было, о чём подумать.

До ворот во внешний город мы добрались почти без приключений. И без дальнейших разговоров. Просто местами лучше было молчать, задержав дыхание, чем говорить и ощущать вонь всей носоглоткой.

Впрочем, город изменился не только в плане запахов.

В последнее время он стремительно превращался в большую бурлящую кастрюлю. А внутри этой кастрюли варилась сборная солянка из очень разных ингредиентов.

Если раньше Алтарное было вотчиной русских всех народностей, начиная от татар и славян и заканчивая тувинцами и эвенками, то теперь наше общество стало куда пестрее. А уж темнокожих жителей Африки, которых согнала с насиженных мест японская орда, и вовсе стало прямо до удивления много. И речь шла не только о неграх, но ещё и об арабах, берберах, бедуинах и прочих-прочих-прочих…

Большинство из них по-русски знали с десяток слов, из которых три были матерными, а остальные — такие, как «sputnik», «matrioshka» и «medved»' — просто неактуальными в наших условиях. И чтобы вся эта толпа инородцев начала хотя бы пытаться говорить по-нашему, моим землякам приходилось прилагать поистине русское упрямство.