Ямщина

Но он тут же пересилил себя, подобрал вожжи и удобней уселся на санях — путь предстоял долгий, тяжелый.

До восхода солнца успели порядком отъехать от города. Тракт на глазах становился все оживленней, тишину сменяли голоса, скрип полозьев, конское ржанье. Хрустел под копытами подмерзлый наст. Розовели макушки дальних бугров, а в низинах еще лежала темная синева и издали казалось, что они всклень наполнены тихой водой. Боровой изредка оглядывался, оборачиваясь всем туловищем, проверяя — не отстал ли Петр, затем понужал коня и снова застывал на возу неподвижной глыбой, низко опустив голову в старой, лохматой шапке. Был он в это утро смурной, неразговорчивый, сердито сводил белесые брови над переносицей, и его маленькие глазки совсем терялись на широком, необъятном лице. Какая-то неизвестная тревога мучила Борового, но Петр не расспрашивал. Придет время — сам расскажет, не может ведь он без конца водить своего напарника в потемках. Вот доберутся до места — и тогда все станет ясным.

Длинна и скучна дорога, когда лошадки бредут неторопкой рысью, и только встающее над горизонтом солнце да яркое сияние округи под ним наполняли взгляд разнообразием. Под мерное движение приходили такие же неспешные мысли, и Петр вдруг поймал себя на том, что ему сейчас больше всего хочется вернуться к Дюжеву, который стал для него почти родным, снова увидеть Феклушу. «Как быстро человек привыкает даже к чужому гнезду, — думал он, — если этот человек бездомный. Бездомный, бесфамильный, беспаспортный… Странно, вот я еду, я существую — Петр Щербатов — и в то же время меня в этом мире нет, и как будто никогда не было. А я есть!» И уже вслух громко повторил:

— А я есть!

На душе стало легче, словно ему не хватало именно этих слов, сказанных прямо в огромный мир, расстилающийся вокруг.

У первого же постоялого двора Боровой сделал роздых, а на вопрос Петра — не рано ли? — сердито буркнул:

— В самый раз, еще успеем, наскачемся…

Обед подавала разбитная, шаловливая бабенка, которая в открытую пялилась на Петра и даже попыталась затеять разговор, спросив, откуда и далеко ли они едут, но Боровой сурово ее пресек:

— Цыть, мокрощелка, не до тебя!

Заказал чаю и водки, долго пил то и другое, вперемешку, никуда не торопился, словно собирался сидеть здесь до самого вечера, а может, и ночевать. Петр от водки отказался, да и чаю ему совсем не хотелось, но все-таки осилил чашку и стал терпеливо ждать, когда Боровой встанет из-за стола, чтобы ехать дальше. Но тот молчал и лишь громко швыркал, схлебывая с блюдечка горячий чай, и так же громко крякал после каждой рюмки водки. Лицо у него обнесло мелким бисером пота, и Боровой тяжко отпыхивался, обтираясь прямо широкой ладонью.

— Может, пора? — не выдержал Петр.