Ямщина

Не забыл?

Старичок закрыл глаза и будто пригасил веселый свет, озарявший его лицо. Запел:

Житейское мореИграит волнами,В нем радость и гореВсегда перед нами.Никто не узнаит,Никто не ручится,Что завтра с ним станет,Что может случиться…Голос у него был негромкий, но такой чистый, без трещинки, что сразу ложился на душу, брал в свою волю и будто завораживал, заставляя сильней биться сердце.

Богат ты сегодня,Пируешь роскошно,Но волю ГосподнюУзнать невозможно.Легко может статься:Сроднившись с сумою,Пойдешь ты скитатьсяС горючей слезою.Слова были ясными, простыми и пронизывали, словно невидимые иглы, заставляя заново переживать уже прошлые лета, заставляя думать о том, что судьба человеческая такая же хрупкая, как льдинка…

Петр будто окаменел."

"Феклуша все ниже, ниже клонила голову и даже не замечала, как слезы густо падают на ее неподвижно лежащие на коленях руки. А старичок пел, и казалось, что он поднимается, вырастает вместе с песней, воспаряет в запредельную высь и голос не теряет по дороге своей силы, а, наоборот, только набирает ее. И странное происходило от этого голоса и щемящих слов песни: Петр и Феклуша, даже не глядя друг на друга, даже не сделав ни одного движения, двинулись навстречу и сблизились так, словно стояли рядышком, заглядывая в глаза напротив и читая в них боль и печаль, как в открытой книге, где без утайки было рассказано обо всем пережитом.

А в море житейскомВолна за волноюСменяются резкоПод нашей ладьею…Старичок довел до конца песню, помолчал, по очереди их оглядывая, и вздохнул:

— Какая жизнь, така и песня. Спасибо, солнышко, за приют, за ласку, пора собираться мне, засиделся я в тепле у тебя.

Петр поднялся и молча вышел.

На улице он долго стоял, привалившись плечом к стене, смотрел на подводы, на суетившегося вокруг них Борового, на шустрых воробьев, разорявших конские кучки, смотрел на ясный весенний день, наполненный солнцем, но в глазах было черно.

— Где сухари-то? Готовы? — поторопил Боровой. — Ты чого там, уснул?

Петр не отозвался и продолжал стоять на прежнем месте. Он слышал голос Борового, но смысл слов не доходил. В памяти, не затухая, все еще звучала песня, которую пел старичок своим необыкновенным проникновенным голосом.

20

Ранним утром, когда еще толком не рассвело, все было готово к отъезду. Тихон Трофимович вышел проводить, на прощание обнял Петра, чуть слышно шепнул на ухо: «Ты там аккуратней, поберегись…» — и безнадежно махнул рукой, прекрасно понимая, что поберечься в этой опасной затее очень непросто.

Открыли ворота, кони сдвинули с места тяжело груженые сани. Напоследок Петр обернулся и увидел, как в нижнем окне отпахнулась занавеска и мелькнуло лицо Феклуши. Мелькнуло и исчезло. Ему вдруг до смерти не захотелось никуда ехать.