Ямщина

А Тихон Трофимович смотрел обочь тракта и никак не мог сморгнуть влагу с ресниц. Сунул руку в карман шубы, нащупал теплый комочек, почесал за ухом Белянку и успокоенный тоже заснул, склонив голову на грудь.

В Поломошном, как всегда, остановились, чтобы дать лошадям роздых, попили чаю и уже собирались выезжать, как на пороге появился урядник, соскреб с пышных усов намерзлые сосульки, качнулся с носков на пятки и громовым голосом, перекрывая шум постоялого двора, гаркнул:

— Где ваш бродяга?! Показывай!

Подбежал половой, услужливо доложил:

— Во дворе, с той стороны. Мы его и не трогали — как нашли, так и лежит, только рядном прикрыли.

— Веди! — приказал урядник.

Половой, не одеваясь, как был в одной рубахе, так и выскочил на улицу, за ним по-царски прошествовал урядник. Тихон Трофимович, даже не успев ни о чем подумать, повинуясь неожиданному внутреннему толчку, поднялся из-за стола, накинул на плечи шубу и тоже вышел на крыльцо постоялого двора. Половой семенил, уже огибая угол, за ним, впечатывая в снег сапоги с резными подковками, шел урядник. Тихон Трофимович спустился с крыльца и двинулся следом за ними."

"Вдоль глухой стены, под дощатым навесом, снегу было совсем немного, в углах он даже не закрывал чернеющую землю. И вот в дальнем углу, прямо на земле, лежал непонятный холмик, накрытый старым и рваным рядном.

— Открой, — скомандовал урядник, пальцем указывая на рядно.

Половой нагнулся, боязливо стащил серую рванину и отступил на несколько шагов, угодливо поглядывая на урядника, ожидая от него очередного приказания. Нелепо скукожившись, подтянув к животу колени, лежал, прижавшись в последний миг к стене, бродяга. Тот самый, от которого принял Белянку в свои руки Тихон Трофимович. Длинные волосы у бродяги успели заиндеветь, но лицо было чистое, белое, будто смерть смыла с него все следы тяжкой жизни. Тихон Трофимович подвинулся ближе и поразился до внезапного озноба: на лице у бродяги навсегда застыла счастливая улыбка…

До самого Томска Тихон Трофимович угрюмо молчал, гладил Белянку, уютно лежавшую в кармане его шубы, и никак не мог избавиться от наваждения: стоило лишь закрыть глаза, как сразу же виделось чистое и белое лицо и счастливая улыбка, застывшая на нем. «О чем же он думал, сердешный, коли так улыбался?» — спрашивал самого себя Тихон Трофимович, но ответа не было.

Поздним вечером, уже в глубоких сумерках, прибыли в Томск. Первым делом Тихон Трофимович взялся определять Феклушу. Отвел ей отдельную светлую комнатку с двумя большими окнами, велел поставить кровать, принести перину и подушки.

— Сегодня так переночуешь, а завтра оглядись, будет в чем надобность — скажи. Да ты не тушуйся, будь как дома, тут никто не обидит, — приговаривал Тихон Трофимович, выходя из комнатки.