Ямщина

Девок сторонился, на вечерки не ходил, а в ответ на хитрые вопросы и насмешки протяжно, нараспев, басил:

— Мне маменька вот таку масалыгу с мясом заварит, — разводил ручищами и показывал — какую, — я ее смолотил и сам частушки пою, без ваших девок. От девок писк один, а от писка у меня голова болит.

На сани Коля Симпатичный завалился, как на топчан, мохнашки под голову сунул, прижмурился и тут же начал похрапывать, ноздри широкого носа заходили, будто кузнечные меха.

— Миколай, а, Миколай… — окликнул его Иван Дурыгин.

— Ну…

— Миколай!

— Ну, я…

— Да ты проснись, я тебе новость сказать хочу.

— Ну, скажи… — Коля приоткрыл один глаз и перестал похрапывать.

— К тебе сваты завтра собираются.

— Каки сваты? Сваты к девкам ездят.

— Дак вот, коли ты на девок не смотришь, решили прямиком к тебе ехать.

— А зачем?

— Как зачем?! У вас красный купец, а мы красный товар привезли… Не успеешь глаза протереть, а уже под венцом стоишь.

— Да ну!

— Вот те и «да ну»! Прощайся с вольной жизнью — недельку погарцуешь, а там — женатый…

— Мне так не глянется, — Коля встрепенулся, сел и хлопнул мохнашками по колену, — шибко не глянется! А от кого сваты-то приедут?

— А я не сказал разве? — искренне изумился Иван Дурыгин, — само-то главно и забыл! От Дуньки Струковой сваты к тебе заявятся, она по тебе, Коля, все глазыньки выплакала!

Громовой хохот смахнул снегирей с верхушки старого тополя, и они брызнули врассыпную, растворяясь в студеном воздухе ясного дня. Дунька Струкова, старая-престарая бобылка, на улицу выползала только летом, чтобы посидеть на лавочке и погреть ноющие кости, а в зимнее время вообще не показывалась, и соседи только по дыму из трубы догадывались: жива еще, бедолага.

Коля оглядел хохочущих мужиков, будто впервые их видел, тяжело сообразил, что над ним пошутили, и укоризненно покачал головой:

— Ну и ботало ты, Иван, и вы таки же. Я и вправду испужался… — помолчал и, счастливо улыбаясь, добавил: — Мне и с мамкой любо-дорого.

Снова улегся, сунул мохнашки под голову, захрапел, но во сне продолжал улыбаться, вполне счастливый."

"Дорога пошла снежней, непритоптанней, от лошадей повалил пар, и мужики слезли с саней, пошли следом за подводами. С тревогой прикидывали, что эти полверсты от намеченной порубки надо будет одолевать с тяжелыми бревнами и придется помаяться.

— Ничо, проберемся, — говорил Иван Зулин, шедший сбоку саней с вожжами в руках, — первы подводы полегче нагрузим, они и притопчут.

Скоро добрались до места намеченной порубки. Быстро разобрали пилы, топоры, и вот уже первая сосна, дрогнув макушкой и осыпав снежную шапку, которая повисла на мгновенье сверкающей дорожкой до самой земли, сначала лениво и нехотя, а затем все стремительней рухнула, вздыбив над собой белый столб.