Я вернусь в твою жизнь

Он стал ниже, приглушённее, будто сдержаннее, тембр привычный, слышится немного гуще, взрослее.

— Да, — киваю, а внутри всё подбирается. Неужели он и есть босс моей подруги?

— Тогда не ошиблась, — кивает на место рядом.

В первые несколько секунд мне хочется развернуться и дать дёру. Причём бежать долго и быстро, не останавливаясь. Пока силы не иссякнут, а дыхание не собьётся так, чтобы я думала лишь о том, как вдохнуть, а не об этой встрече. Чтобы адреналин сгорел в работающих мускулах и оставил в покое сердце.

Но вместо этого я с деревянной спиной опускаюсь на сиденье, будто на гвозди. Не знаю, не понимаю, как вести себя, нужно ли что-то говорить, обсудить предстоящую работу. Я в ступоре. Растеряна. Ещё и чувство долга мигает, обещание подруге держит.

Странная пауза затягивается. Я дышать не могу, потому что в нос забивается его запах. Тоже такой знакомый, но в то же время другой. Не такой резкий, но чуть более тяжёлый, с нотой горечи.

Впериваюсь глазами в спинку сидения напротив, а вот Семён смотрит на меня. Слишком близко, слишком интимно. Чувствую это. Мне кажется, он даже видит, как у меня на шее под его взглядом встают волоски.

— Выучила испанский?

— Вроде того, — киваю, продолжая смотреть в спинку переднего кресла.

— Вроде того? Римма сказала, что никого не знает, кто бы владел языком лучше.

— Она преувеличила. Но моих знаний должно быть достаточно для выполнения поставленных задач.

Мы ещё не взлетели, но мне кажется, что у меня заложены уши.

— Условия она тебе озвучила?

— Да. Твоя секретарша утром прислала документы на подпись. Наталья Визян — твоя же секретарша?

— Да, она. Всё верно.

Киваю, надеясь завершить разговор. Ну хотя бы на время. Мне нужна передышка, чтобы прислушаться, как там тот зверёк в непроницаемой металлической коробке в груди. Не начал ли царапаться наружу. Он давно уже молчит. Когда-то, почти пять лет назад я закрыла его, израненного и измученного, надеясь, что он сдохнет к чертям. Закрыла, но прислушивалась. Он ещё долго стонал и выцарапывался, а потом затих. Но я чувствовала, что он жив. Впал в анабиоз, застыл, но дышит.

И сейчас я больше всего боюсь, что этот загнанный, изувеченный зверёк по имени “любовь с Семёну Радичу”, вздрогнет и откроет свои прожигающие насквозь глаза.

Нет, не хочу. Я едва пережила всю ту боль, едва выкарабкалась. Можно даже сказать, что оправилась, но иногда, пусть и всё реже и реже, мне что-то снится. Утром не помню что, память услужливо стирает эти сны, но остаётся ощущение. Необъяснимое, размытое, странное. Но я понимаю, откуда оно и с кем связано. Да и сложно забыть, когда…

Объявляют взлёт. Стюардесса просит пристегнуть ремни и поставить смартфоны и ноутбуки в режим полёта.