Я умер вчера

Переезжали в новую квартиру ранней весной, ветровка была не нужна, и ее повесили вместе с остальными «неходовыми» на тот момент вещами в большой шкаф. Будить родственницу не хотелось, и Татьяна огляделась в поисках чего-нибудь подходящего. На вешалке висел тонкий кожаный плащик, принадлежащий Ире, но Татьяна в него ни при каких условиях не влезет, все-таки у Ирочки сорок шестой размер, а у нее… Лучше не вспоминать. Тут же висела и куртка Стасова, если отстегнуть «молнию» и снять теплую подстежку, получится вполне подходящая ветровка. Цвет, правда, мрачный, и покрой мужской, да и великовата она для Татьяны, Стасов-то почти двухметровый гигант, и плечи соответствующей ширины, и руки куда длиннее, но это лучше, чем ничего."

"Накинув куртку поверх юбки и джемпера, Татьяна взглянула на себя в зеркало и не смогла удержаться от улыбки. Вид у нее, как у беженки, ночующей на вокзале. Тем более она сегодня макияж не делала, хотя вообще-то никогда не позволяла себе выходить из дома, не накрасившись. Но ведь это только за мороженым… Толстая тетка с одутловатым лицом, покрытым пигментными пятнами, и в куртке с чужого плеча производила впечатление жалкое и неприятное. Она подумала, может, все-таки подкрасить лицо, но сообразила, что для этого нужно идти в ванную, и придется снимать короткие сапожки, которые она только что с таким трудом зашнуровала. И решила идти в том виде, как есть.

Народу в этот час на улице было немного, рабочий день уже начался, а домохозяйки еще не вышли за покупками, да и район совсем новый, недавно застроенный, жильцов мало. Но сочувственные, а порой и брезгливые взгляды Татьяна все-таки поймала несколько раз. В магазине она сразу направилась к прилавку-холодильнику, как вдруг услышала совсем рядом:

– Татьяна Григорьевна! Это вы?

Она обернулась и увидела давешнего журналиста, который предлагал ей восстановить поруганную репутацию.

– Добрый день, – поздоровалась она. – Какими судьбами?

– У меня мать здесь живет неподалеку, я сегодня у нее ночевал, вышел вот продуктов ей купить. Знаете, вас просто не узнать. У вас беда, Татьяна Григорьевна?

– С чего вы взяли? – удивилась она. – У меня все отлично.

– Нет-нет, не обманывайте меня, я же вижу, что у вас что-то случилось. Вам плохо. Могу я вам помочь?

Она улыбнулась. Ну конечно, прохожие на улице принимали ее за опустившуюся алкоголичку, списывая на это и одутловатость лица, и одежку не по плечу, а этот журналист, который точно знает, что она никакая не нищенка, а преуспевающая писательница, сделал единственно возможный вывод: ей плохо, у нее горе, и ей совершенно наплевать на свой внешний вид. Но не объяснять же постороннему человеку про спящую Иру, про ветровку, которая находится в ее комнате, и про то, что ей трудно нагибаться и шнуровать сапожки.