Я тебя у него украду

– Мне, может, нравится, когда меня вот так берут грубо, чтобы больно было и неприятно! Я же ненормальная баба, нежно со мной обращаться не надо, давайте все бейте, швытяйте, обзывайте, я же только для этого гожусь…

Не выдержала и позорно всхлипнула, содрогаясь всем телом. Как собака побитая как дворняжка бездомная. Сердце разрывалось от боли.

На плечи легли тяжелые руки, и Суворов развернул меня и прижал к себе, зажимая мои скрещенные на груди руки между нами. Говорить не могла, сил оттолкнуть его не было, и я заплакала еще сильнее, чувствуя, как от простых объятий душу рвет на куски.

– Тише, тише, Журавлёва, я же здесь с тобой. Он тебя не тронет больше. Клянусь тебе, не тронет, – голос Пашки звучал успокаивающе. Негромко и ласково, и я еще сильнее расплакалась. – И я тебя не трону. Никогда больше не сделаю больно, клянусь.

Его голос оборвался, будто слова дались ему с трудом, и он замолчал, прижимая меня к себе, баюкая в своих огромных руках. Успокаивая как тогда в машине.

– Если бы я только мог вернуться в тот вечер и все исправить, – он сжал меня сильнее, и мне стало больно зажатые руки, и я поерзала в его объятиях. Опустила кисти, покорно обхватывая Суворова за талию. Я уже не плакала, только вздрагивала от сходящих всхлипов и позволяла себя обнимать, прижимаясь к нему тесно. – Я никогда… никогда бы не сделал того, что сделал.

Его слова как бальзам легли на душу, и мне стало немного легче.

– Я уже давно простила тебя, – заговорила. Голос звучал глухо, потому что уткнулась в грудь Суворову и боялась поднять голову. – Давай просто забудем тот вечер и все.

Мои слова заставили Пашку разжать руки, но только для того, чтобы обхватить ими мое лицо и заставить посмотреть на собеседника."

"– Ир, – его ладони были слегка шершавыми, а пальцы грубыми, но Суворов аккуратно и очень нежно провел большим пальцем по моей щеке и стер слезинку. Его взгляд взволнованно метался от моих глаз к губам и обратно. Пашка был по-прежнему ко мне прижат, и я чувствовала его ускорившийся пульс. – Я знаю, что уже ничего не исправить, но прошу тебя. Пожалуйста прости меня. Я даю слово что больше и пальцем тебя не трону, чтобы ты поняла, я не причиню тебе боли.

В его глазах была такая неподдельная мука и боль, что я невольно затаила дыхание, утопая в его взгляде. Черный омут затягивал, манил и порабощал, и мне с трудом удалось кивнуть и вытолкнуть из пересохшего горла слова.

– Я прощаю тебя Паш. И ты…прости за то, что не сказала главного…

Взгляд Суворова опустился на мои губы, и я в сотый раз забыла, что у него есть невеста, и нам нельзя вот так стоять. Но было что-то в его объятиях неправильно притягательное. Хотелось еще теснее и не прекращать. Чтобы до хруста костей сжимал и клеймил своими руками.