Я прошел две войны!

Раненые полегче прятались в снег, но он был не слишком глубокий. Пулеметчики отчетливо видели шевелившиеся тела в рыжих шинелях и добивали раненых, одновременно захватывая длинными очередями бегущих.

Снизу били все три «максима», а из немецких траншей вели огонь не меньше пяти-шести «машингеверов». Трассы перекрещивались друг с другом, хлестали по мерзлым пригоркам, рикошетили, поднимая клубы снега. И в этой жуткой смертоносной кутерьме постепенно захлебывалась атака.

Упал командир второго взвода, тяжело ранили сержанта, и сразу бросились в снег не менее двух десятков бойцов. Те, кто продолжали бежать, падали один за другим. Осознавая, что выхода нет, остальные залегли.

Хотя наш взводный Леонид Трегуб вместе с помощниками находились в задних рядах, немецкие пулеметчики разглядели его белый полушубок. Очереди приближались к нему, хлестнули под ногами. Метнулся в сторону помощник, а лейтенант бросился в снег. Для нашего взвода это стало сигналом. Торопливо падали остальные, кто-то бежал к ближайшему укрытию.

Я тоже почувствовал, что сверкающий пучок через секунду пройдет через мое тело, и, опережая «свою» трассу, нырнул головой в наметенный сугроб. Пули пронеслись немного выше, позади кто-то вскрикнул. Я оглянулся. Отделение лежало, один из бойцов ворочался и стонал – снег вокруг него был красный.

– Комбат, еще рывок, – крикнул танкист Ютов. – Здесь нас достанут, а впереди окопы!

– Вижу…

Мне стоило немалых усилий снова подняться и позвать остальных:

– Ребята, надо к окопам.

Несколько человек побежали следом, и мы успели сделать этот десяток шагов. Здесь когда-то проходила полоса обороны. Окопы были мелкие, скорее стрелковые ячейки, не глубже полуметра, да еще засыпанные снегом. Мы бросались в них, проламывая лед, образовавшийся во время оттепели.

Благодаря этим ямкам и скованным морозом брустверам мы имели возможность на какое-то время укрыться от прямого огня. Я поднял голову, снова высматривая свое отделение. С десяток бойцов лежали на прежнем месте, вокруг них плясали фонтанчики взбитого снега, разлетался на куски льдистый сугроб.

– Мужики, сюда! Там не спасетесь!

Один из пулеметов развернулся в мою сторону. Очередь прошла по брустверу, снесла снег вместе с крошевом мерзлой земли, но я успел спрятать голову. Пули скорострельного МГ-42, как отбойным молотком, выбивали куски глины. Врезало по каске. Удар смягчила шапка, зато твердый, как камень, глиняный осколок, угодивший в запястье, пронзил острой болью всю руку до плеча. Я с трудом пошевелил пальцами и подтянул винтовку поближе.

– Федор, живой? – окликнул я танкиста.

– А что со мной будет!

– Аркадий, ты где?

Бывший замполит молчал. Отозвался Зиновий Оськин:

– Они там остались… в сугробе.