Я, Лунин…

От этого ее смеха, даже не зная его причину, всегда хотелось улыбаться всем, кто в это время оказывался поблизости, точно так же, как хочется улыбаться, подставив лицо теплому июньскому солнцу. Сама же тетя Таня в это лето особенно полюбила полевые цветы. Порой она надолго уходила за село, иногда прихватив с собой за компанию отца Ильи, и возвращалась с целыми охапками самых разнообразных, удивительно красивых и пахучих цветов, из которых плела венки и водружала их на головы Илье и Толику. Мальчишки, уже почти взрослые, раз за разом стряхивали венки на землю, заявляя, что носят их исключительно девчонки. Тетя Таня вновь смеялась, говорила, что они балбесы и что венки носят все, кого кто-то любит.

Спустя две недели, пролетевшие весело и стремительно, из Среднегорска приехала мать Ильи, но, к его искреннему удивлению, веселее не стало. Тетя Таня вдруг перестала нарывать цветы и делать из них венки и букеты, а отец и вовсе потускнел, съежился и стал похож на подаренный неделю назад воздушный шар, в котором еще есть немного воздуха, но его не хватает ни для того, чтобы взлететь, ни даже для того, чтобы служить хоть и слабым, но украшением интерьера. Затем, в один из дней, мать очень долго расхаживала с отцом из стороны в сторону по саду, в тени переплетающихся своими ветвями старых, разросшихся яблонь, а потом в доме о чем-то говорила на повышенных тонах с сестрой. Хотя говорила — это, конечно же, слово неподходящее. Мать и тетка отчаянно кричали друг на друга. Что именно, понять было нельзя, мальчишек в дом не пустили, отправив гулять во двор. Но и во дворе, возможно не только лунинском, яростные крики двух женщин были слышны сквозь закрытые окна.

В тот год лето, во всяком случае, лето беззаботное, закончилось раньше обычного. Уже на следующее утро Кормильцевы (а тогда они все трое, по фамилии отца, были еще Кормильцевы) погрузились в тесные «жигули» и уехали в Среднегорск. Уехали для того, чтобы больше никогда в Старое Ясачное не возвращаться. Уже спустя годы, став совсем взрослым, Илья понял, почему мать обиделась не только на сестру, но и на своих родителей и приезжала к ним потом лишь спустя пять лет на похороны, которые состоялись одни за другими с интервалом всего полгода. Они знали. Они знали все, но не сделали ничего, чтобы остановить ни своего зятя, ни дочь, которая растила ребенка одна и так, по неведомым ни для кого причинам, ни разу не побывала замужем. Не сделали ничего, чтобы помешать их такому короткому и такому постыдному счастью, которое стало причиной такого же постыдного, но гораздо более долгого несчастья другой их дочери.

— Что ж теперь? — Тетка вытерла рукавом сбежавшую на подбородок каплю водки.