Я, Лунин…

— Где ж ты все так искать научился? — покачала головой тетка. — Али нюхом чуешь?

Не дождавшись ответа от Ильи, она продолжила:

— Пришел он домой, говорит, мать, часы я попортил. И на стол кладет. Я глянула, часы-то и целые. Ремешок подрал только. Ну я его и успокоила. Спи, мол, завтра все починим, будет лучше прежнего. Ко мне с утра Витек должен был заскочить, водитель наш, — объяснила она Илье, — ему как раз в город на склад за товаром ехать надо было. Вот я ему часы отдать и собиралась. Заедет в магазин, там ему и подберут, чтоб похоже на прежний. Не шибко велика проблема-то. Так что часы я в карман нагрудный и положила. А когда над Дашкой склонялась, они, видать, и вывалились. Я налью еще?

— Да, — протяжно выдохнул Лунин.

Его «да» желания выпить вовсе не означало. Пить, особенно водку, в этот момент ему совсем не хотелось. «Да» символизировало лишь удивление от того, что цепочка мелких, ничем не примечательных событий привела Анатолия в следственный изолятор, а его самого в город своего детства, о существовании которого он благополучно давным-давно забыл и был готов не вспоминать всю оставшуюся жизнь.

— Ну и правильно, — неверно поняла его тетка, быстро наполнив обе рюмки. Она взглянула на Илью набухшими, покрасневшими глазами и вдруг предложила: — Давай, что ли, Дашеньку помянем. Ведь все ж любил ее Толик-то.

— Угу."

"Почему-то слова, приходящие в голову Лунина, состояли из двух, трех букв максимум. Глядя на тетку, растерянную, не знающую, что ей делать, и не понимающую, что вскоре будут делать с ней самой, он вдруг, совершенно неожиданно для себя, вспомнил далекий июнь уже совершенно неизвестно какого года. Тогда, кажется, ему было двенадцать, а быть может, уже тринадцать лет. Отец, получивший отпуск на две недели раньше матери, приехал в Ясачное, где уже целый месяц отдыхал Илья. Один. Для Ильи это было удивительно. Привыкший за всю свою жизнь видеть родителей вместе либо, уехав в деревню, не видеть их вовсе, он с удивлением замечал, как его тихий, робкий отец неожиданно превратился в энергичного, остроумного мужчину, умевшего не только ловко сделать все, что вдруг может потребоваться в непредсказуемой деревенской жизни, но и посмеяться над тем, как именно он это сделал. В этот короткий, отчего-то запомнившийся на всю жизнь период времени, Илья представлял отца маленькой ящерицей, вдруг распустившей крылья и осознавшей свою истинную, драконью принадлежность. Изо рта его пламя, конечно, не вырывалось, зато шутки и остроумные замечания сыпались по любому поводу. И первой, кто начинал смеяться, когда отец в очередной раз говорил что-то оригинальное, была тетя Таня. Смеялась она заливисто, громко, ничуть не стесняясь ни своего смеха, ни небольшой, но все же заметной щели между двумя передними нижними зубами.