Я больше тебе не враг (СИ)

То ли спит, то ли без сознания.

И я рад бы сказать, что мне похер, но это не так.

В моей комнате прохладнее и много воздуха. Я опускаю ее на кровать:

— Таисия, ты слышишь меня, — пытаюсь достучаться, но реакции нет. Она не откликается, не шевелится и, кажется, даже едва дышит.

Проклятье!

Вместо того, чтобы посадить ее на цепь и злорадствовать, я несусь вниз, пытаясь вспомнить, а есть ли хоть что-то в моей аптечке.

***

Ни хрена нет!

Дом новый, аптечка как у закоренелого холостяка – бинт, уголь да пузырь выдохнувшегося пероксида. Я не планировал тут ни болеть, ни тем более лечить кого-то.

Звоню парням:

— Марат, есть что-то от жара, простуды?

В ответ секундное замешательство, к счастью, без вопросов «кому?» и «зачем?».

— Сейчас гляну.

— И у Лехи спроси. Может, у него что-то завалялось.

Спустя пять минут на крыльце раздаются тяжелые шаги:

— Все, что нашли, — Марат протягивает мне замызганный блистер парацетамола. При этом смотрит подозрительно, будто думает, что это я заболеть решил и сейчас в обморок повалюсь.

А это ни черта не я!

И он это понимает. Ничего не спрашивает, только кивает и молча удаляется, а я иду на кухню, наливаю стакан воды и возвращаюсь в комнату."

"Таська все так же спит, но ее сон нездоровый и измученный. Бледная, с густыми подглазинами, но в то же время с малиновыми, температурными щеками.

Я злюсь на нее за эту болезнь, а еще больше на себя из-за того, что не могу просто остаться в стороне и наблюдать за ее мучениями.

Выдавив на ладонь одну таблетку, присаживаюсь рядом с ней и совсем неласково встряхиваю за плечо:

— Подъем.

Она что-то мурлыкает себе под нос, не открывая глаз и не приходя в себя.

— Надо лечиться.

— Нет…

Ее дурацкий протест еще сильнее выводит из себя, поэтому я подхватываю ее и вынуждаю сесть.

— Таблетку!

— Не надо, — Тася отворачивается, непроизвольно утыкаясь носом мне в шею. И в ответ на это у меня по спине бегут толпы мурашек. Сердце ухает куда-то в пустоту.

Слабая, как кутенок, беспомощная. И пахнет так, что кишки сводит. Тот самый запах, родной и уютный, от которого я раньше был готов урчать словно большой сытый кот. Я помню, как засыпал, прижав ее к себе и зарывшись лицом в шелковистые волосы. Дышал ей. А сейчас задыхался!

— Надо! — снова встряхиваю, вынуждая ее отстранится, — пей.

Она открывает мутные глаза. Смотрит на меня, но кажется, не узнает и снова пытается провалиться в сон. Я не позволяю ей этого сделать, разворачиваю к себе:

— Открой рот.

Мотает головой.

— Не вынуждай меня применять силу, — если потребуется против воли вложу ей эту пилюлю и заставлю проглотить.

— Мне нельзя, — лопочет так тихо, что я с трудом разбираю отдельные слова.

— Можно! Пей!

— Нельзя, — вяло сопротивляется она, снова пытаясь отвернуться.