Изобличитель. Кровь, золото, собака

И внимательно наблюдал, как сидящие кладут ладони на стол, соединяя пальцы с пальцами соседа, – кто указательные, кто мизинцы. С одной стороны мизинец Ахиллеса уперся в твердый палец доктора Кравченко, с другой – в гораздо более нежный мизинец Ванды с острым ухоженным ноготком.

– Итак, я гашу свет… – с некоторой театральностью произнес Дульхатин и нажал выключатель.

Сначала, показалось, обрушился совершеннейший мрак, но вскоре глаза Ахиллеса привыкли к темноте, и он смутно различал силуэты людей в падавших из высоких окон слабых отсветах звездного неба. Он видел, как Дульхатин занял свое место. «Магистр» торжественно, прямо-таки патетически возвестил:

– Цепь замкнута, дамы и господа! Мостик меж нашим и тонким миром перекинут!

Ахиллес ухмыльнулся про себя – очень уж это походило на его дежурство при полковом телеграфе в прошлом месяце. «Дежурный по телеграфу подпоручик Сабуров у аппарата!»

– Приступим же! – столь же патетически возгласил повелитель духов. – Казимир Янович, вы, конечно же, желали бы беседовать с той же самой особой?

– Да, конечно, – послышался взволнованный голос дяди Казимира.

– Полная отрешенность от всего постороннего, дамы и господа! Поддерживаем цепь! Ретауэл жеденте, каним суфрагас…

Он продолжал вдохновенно и громко декламировать что-то на совершенно незнакомом языке – которого, вполне может оказаться, и в природе-то не существовало, пока духовидец его не выдумал. В потоке загадочных фраз вдруг промелькнуло хоть что-то знакомое: «Барбара Гембинская», повторенное трижды. Крайне походило на польские имя и фамилию – женские.

И медиум внезапно умолк. Какое-то время стояла напряженная тишина, потом послышались звуки, больше всего напоминавшие далекое курлыканье пролетающего высоко лебединого клина. Утихли и они – причем Ахиллес так и не смог определить, с какой стороны они доносятся, откуда вообще исходят.

Он невольно вздрогнул, потом ощутил, как на миг мизинец Ванды сильнее прижался к его пальцу, царапнув ноготком. Послышался женский голос – очень похоже, молодой, слегка надрывный, мелодичный. В нем не было ничего от тех завывающих интонаций, с какими изъясняются театральные призраки, духи и прочая потусторонняя публика. Самый обычный голос, словно молодая женщина, говорившая на непонятном – но это точно польский! – языке, стояла неподалеку от стола и разговаривала как самый обычный человек. Вот только Ахиллес и сейчас, как ни старался, не мог определить, с какой стороны доносится голос. Он был словно бы везде и нигде.

Дядя Казимир откликнулся длинной фразой, из которой Ахиллес разобрал лишь два известных ему слова. Гостья ответила с такими интонациями, словно мягко в чем-то убеждала собеседника.