Изобличитель. Кровь, золото, собака

 – Ахиллушка, милый! А не выпить ли нам в моей обители? Я уж и запамятовал, когда с тобой сидели по-дружески. А? У меня запасец изрядный. Да и повод имеется знатный. Ну неужели тебе не хочется выпить за сегодняшнюю ночь? Да я бы на твоем месте – из ушата, верно тебе говорю!

И Ахиллес вдруг понял, что за сегодняшнюю ночь выпить ему хочется – ну, не из ушата, конечно…

– Можно бы, пожалуй… – сказал он все еще неуверенно – уж больно ранний был час.

– Вот и умница! Вот и молодец! – браво возопил Тимошин и повлек его за собой.

…Пробуждение было ужасным. Ахиллес лежал на железной кровати Тимошина, без сапог, с расстегнутыми верхними пуговицами кителя – и, разумеется, без сабли, – а Тимошин, неуязвимая душа, как ни в чем не бывало сидел за столом без кителя и неторопливо, любуясь цветом лившейся в стакан струи, набулькивал в стакан кизлярку.

– Ага-а! – взревел он некормленым медведем, бросив случайный взгляд на Ахиллеса. – Проснуться наконец соизволили, душа моя?

В окно бил яркий солнечный свет.

– Это сколько же времени? – задумчиво поинтересовался Ахиллес, раздумывая, кто заложил ему в голову картуз[61] черного пороха да и безжалостно взорвал.

– Пустяки, – жизнерадостно отозвался Тимошин. – Всего-то два часа пополудни.

– И ты все это время… продолжал?

– А как же? – словно бы даже удивился Тимошин. – Ну сам посуди: как можно не продолжать, когда у товарища по полку, быть может, самый счастливый день в жизни? Непременно нужно продолжать. Благо диспозиция моя, сам знаешь, позволяет…

Действительно, Тимошин, едва прибыв в полк, квартиру себе выбрал с умом – на первом этаже дома виноторговца Бахрятина. Сам купец обитал на втором, а на первом держал винную лавку и две сдававшихся внаем квартиры. Так что, чтобы пополнять запасы спиртного, Тимошину не нужно было совершать долгие путешествия, даже денщика посылать не требовалось – благо напитки у купца были качественные, без единого фальсификата[62]…

Ахиллес пошевелился, но решил больше это гимнастическое упражнение не повторять.

– Я тебе там тазик поставил, – сообщил Тимошин, – на всякий случай.

– Спасибо, – сказал Ахиллес. – Обойдусь.

– Молодец, – сказал Тимошин. – Начинаешь в человека превращаться. Офицер с тазиком – сие пошлость, верно тебе говорю. Я там тебе кувшинчик лампопо[63] приготовил, ма-аленький… Вон стоит.

Ахиллес посмотрел на стол. Махонький кувшинчик с лампопо был не менее чем в пол-аршина высотой и диаметра соответственного. Он поневоле содрогнулся."

"– Э-э, братец… – протянул Тимошин. – Смотрю я, в человека ты превращаться начал, но пока еще на полдороге. Ничего, Бергер у меня тоже поначалу воробьиными глотками цедил, а посмотри ты на него сейчас – краса и гордость офицерского собрания… после меня, конечно.