Изобличитель. Кровь, золото, собака

 – Я привыкаю к тому, что я теперь женщина…

Ахиллес замолчал, лежал и любовался ее лицом с закрытыми глазами, казалось, что никакого города вокруг нет, нет ни улиц, ни пароходов на Волге, вообще ничего нет, что они одни на всем белом свете, и так будет продолжаться целую вечность.

Наконец Ванда открыла глаза, улыбнулась ему счастливо, с той лукавинкой, что отличала прежнюю Ванду.

– Знаешь, было совсем не страшно. И почти не больно. А некоторые рассказывали такие ужасы… То ли врали, то ли у них все было по-другому… – и улыбнулась вовсе уж лукаво. – Вот теперь можешь принести токайское, я, пожалуй, выпью уже не пару глотков…

Когда он вернулся с початой наполовину бутылкой и бокалами, Ванда неторопливо затягивалась пахитоской[59].

– Испорченная девица тебе досталась, правда? – спросила она с улыбкой. – Пьет токайское, курит… И вдобавок ко всему хочет выйти за тебя замуж. Видел бы все это дедушка Анджей…

Она посмотрела на портрет бравого гусара. Ага, это и был, значит, дедушка Анджей, участник последнего польского мятежа, вояка, по слухам, лихой, попавший в плен раненным, потом оказавшийся здесь, в ссылке, да так и прижившийся.

– Меня бы он просто проклял, – безмятежно продолжала Ванда. – А вот тебя непременно зарубил бы. Человек старого закала, что ты хочешь. Отец уже не такой, ну а я – тем более. Знаешь, что самое смешное? Три года назад я была с отцом в Польше, и в Варшаве тоже. Вот только отчего-то не испытала романтического трепета, какой бы полагалось испытывать на земле предков. Все казалось таким маленьким, тесным, а Висла, о которой я столько слышала, во многом уступает Волге. Отец не говорил, но, по-моему, он испытывал примерно те же самые чувства. Я не говорю, что стала русской, нет, но и польской полькой назвать себя не могу… Я – это что-то другое, если ты понимаешь…

– Понимаю, – сказал Ахиллес. – Ты – очаровательное другое…

Принял у нее пустой бокал, поставил его на изящный столик у постели и присел рядом. Усатый гусар хмуро таращился на него со стены, придерживая правой рукой эфес сабли. «Не смотрите так пане-коханку, – сказал ему про себя Ахиллес. – Это навсегда. Возможно, вы и поняли бы, вы ведь тоже когда-то любили…»

– Ахилл, – сказала Ванда, лукаво щурясь, – до рассвета не так уж и близко. Я у отца украла два этих предмета…

Ахиллес склонился к ней, себя не помня от нежности.

…Все-таки когда он вышел из калитки, темнота уже немного развеялась, небо над крышами было перламутрово-серым, и звезды уже почти исчезли. Он бдительно оглянулся – нет, окно дворницкой не горело.