После измены

А не всегда я бываю бирюзовое и милое! Забыли, что я стихия? Забыли, что я могу со всеми вами сделать? Вот вас, тех, что на берегу, только попугаю, чтобы уважительнее ко мне, уважительнее! А вот тех, кто сейчас в моих руках, не пощажу, накажу по полной! Надо же вас иногда ставить на место! И хватит сюсюканий! Я – стихия! Хотя в этих благодатных краях и райских кущах я вспоминаю об этом нечасто, что говорить…

Волны с грохотом обрушивались на нежный песок, ветер беспощадно рвал хлипкие зонты и мотал по берегу еще не потонувшие в воде шезлонги.

Было страшно. Реально – страшно. Я отошла от окна и тревожно спросила:

– Нас не смоет?

Он засмеялся:

– Ну это же не ураган и не смерч! Просто сильный шторм, кстати, его обещали в прогнозе, ну и ветер, конечно. К утру все должно успокоиться. Так, по крайней мере, писали вчера.

– А что ты мне не сказал? Почему не предупредил? – Я попыталась обидеться.

– Знаю я тебя, трусиху. – Он был безмятежно спокоен. – Ты и на даче обычной грозы боялась!

– А, – сообразила я, – вот поэтому ты меня и напоил! Думал, усну и не прочухаюсь, да? Думал, ничего не замечу?

– Тогда бы я тебе подмешал клофелин, – задумчиво ответил он. – И точно уж воспользовался этой ситуацией!

– Смешно! – фыркнула я и забралась под одеяло.

Честно говоря, хотелось накрыться с головой. Так в детстве мы с Галкой и делали. И еще тогда, в детстве, начитавшись занимательной физики, мы очень боялись шаровой молнии.

А тише меж тем не становилось. Слабо верилось, что все это успокоится, угомонится, устанет и закончится к утру.

Я закрыла глаза. Впрочем, какой уж тут сон! В небе, временами почти белого, слепящего цвета, казалось, взорвался какой-то небесный склад, какое-то чудовищное по объему хранилище петард.

Леня сидел в кресле и листал журнал. Распахнулась балконная дверь, и он вскочил и придвинул к ней единственное кресло. Потом сел на край кровати.

Я подвинулась к нему и дотронулась до его плеча. Он развернулся и посмотрел на меня. Мы смотрели друг на друга, глаза в глаза, и продолжалось это недолго. Совсем недолго. Потому что долго смотреть друг на друга не было сил. Совсем."

"Нет, голова не отключилась. Вот идиотское устройство! Я мельком вспомнила слова Риты Марголиной: «Мучили, терзали, истязали друг друга».

У нас все было не так. Совсем – не так. Была одна бесконечная, безграничная, ошеломительная и ошеломляющая нежность. Та, которая через боль, через преодоление. Мы не закрывали глаз – хотя смотреть друг на друга было больнее всего. Мы разговаривали друг с другом. Мы вспоминали сейчас все. Все, что было в нашей жизни. И все хорошее, лучшее. И все самое больное и страшное. Мы говорили глазами: «А помнишь?..» И понимали, что помним – все.