Изменить нельзя простить (СИ)

Жена у Кирилла была женщиной несомненно красивой, только вот…

Крупные черты лица, которые делали внешность отталкивающей. Узкие бёдра. Светлые волосы того оттенка платины, которого добивались все колористы мира. Эта женщина несомненно шла Кириллу. В них обоих было что-то породистое. Такая тяжёлая красота.

Я захлопнула ноутбук в психе. Ещё чего не хватало, сидеть сопли на кулак наматывать из-за того, что кто-то своего питона в штанах не смог удержать. С фырканьем я отставила чашку чая с лимоном и потянулась ещё за одной печенькой.

Ночи были длинными.

Не знаю почему, но все мои сны словно зациклило на одной сцене, точнее, сцены были разные, но все связаны с Кириллом. Почему-то в голове проплывали кадры из отеля в Стамбуле. Кирилл мог ведь ничего не делать. Не лезть со мной в душ, не доводить дело до точки невозврата, но даже не получив желаемого, он все равно продолжал быть честным. Говорил честно, чего и как хотел.

Мое молчание меня убивало. Отцу я не могла сказать, что он скоро дедушкой станет, потому что не знала точно. И чтобы решиться узнать, мне необходима была поддержка.

Мамы не хватало.

Бабушки.

В съёмной квартире, на верхней полке антресолей, в коридоре, нашлась старая жестяная   коробка из-под печенья. В таких бабуля хранила пуговицы. Она нанизывала их на нитку и собирала в такие пластмассовые сушки на верёвке. А иногда были обтянутые тканью, гипюром или просто сеткой пуговки на ножке, как шляпка гриба. Пока я сидела и перебирала в пальцах чужие сокровища, в голове всплывали картинки воспоминаний.

Мама всегда носила платья. Длинные. С расклешенными юбками. Они струились по ногам, вплетались в воздух, который словно танцевал с тканью. На белом с алыми маками платье были пуговки на ножке. Белые. Целый ряд от затылка до талии.

Мне не хватало их обеих.

От безысходности я жалела себя. Заплетала ажурные косы, а потом брала на руки ту маленькую девочку Еву, которая слишком быстро осталась без материнского тепла. Я сжимала в объятиях хрупкое тельце, шептала, что все будет хорошо, уговаривала больше не прятаться.

Становилось легче.

Наверно, стоило объяснить той маленькой мне, что в этом мире не все плохое, что больше хороших людей, которые не обидят, но язык не поворачивался, лишь вяло шептал, что все будет…

В клинике недалеко от дома никогда не было толчеи из пациентов, но тем утром я сорвала джекпот, поймав одновременно девушку с переломом ноги, мужчину с гайморитом и подростка, который сделал сам себе пирсинг. В животе."

"От этого мельтешения медперсонала клиники в голове все отчётливее разливалась дурная, вязкая, как патока, апатия. Я цеплялась пальцами за кресло для посетителей и ещё верила, что все будет хорошо.

— Евангелина Романовская, — тихо произнесла медсестра, выходя из кабинета.