Измена по-венециански

Нынче ночью в Экбатане должен состояться праздник Диониса с атлетическими соревнованиями и музыкальными представлениями трех тысяч недавно доставленных в Грецию артистов — специально чтобы развлекать войско Александра. Пьянство и гульба должны были продолжаться несколько недель, но все кончилось, когда заболел Гефестион.

— Я убеждал его не принимать пищу, — простонал Глуций, — но он не прислушался. Пока меня не было, он съел вареного петуха и напился допьяна! Но ведь я же предупреждал его!

— А где был ты в это время? — Александр не ждал ответа на свой вопрос, он уже знал его. — В театре! Смотрел представление! А мой Гефестион тем временем умирал!"

"Но и сам Александр в тот момент находился на стадионе, наблюдая скачки на колесницах, и мысль об этом только усиливала его ярость. На самого себя в том числе.

— Лихорадка, государь! Мне хорошо известна эта болезнь: она протекает быстро и очень тяжело. Во время нее нельзя принимать пищу. Никакой еды! Мы знали об этом еще по прошлому разу. Воздержание помогло бы ему дотянуть до того момента, когда прибыл груз лекарств.

— Ты должен был быть там! — проревел Александр так громко, что этот крик услышали стоявшие в отдалении солдаты. Поняв это, он заставил себя успокоиться и почти шепотом проговорил: — Лекарства должны были быть у тебя всегда под рукой!

Александр заметил, что его воины заволновались, и понял, что должен взять себя в руки. Чему учил Аристотель? «Царь говорит своими поступками!» Именно по этой причине он отступил от всех существующих традиций и велел забальзамировать тело Гефестиона. Подобно тому, как поступил Ахилл в знак скорби по своему Патроклу в «Илиаде» Гомера, Александр приказал своим воинам обрезать хвосты и гривы коней. Он запретил игру на любых музыкальных инструментах и послал гонца к жрецу Амона за советом относительно того, как лучше увековечить своего возлюбленного. Стремясь облегчить душевную боль, Александр в скором времени и со всей своей мощью обрушился на коссеев, предав огню и мечу весь народ — это была его дань растворяющемуся во времени и небытии образу его любимого Гефестиона.

Им часто двигала ярость.

И сейчас тоже.

Александр взмахнул в воздухе мечом и остановил его прямо возле бородатого лица лекаря.

— Лихорадка вновь овладела мною, — зловеще прошептал он.

— Тогда, владыка, я понадоблюсь тебе! Я смогу помочь!

— Так, как ты помог Гефестиону?

Сцены трехдневной давности до сих пор стояли перед его глазами: грандиозный погребальный костер Гефестиона высотой с пятиэтажное здание и с длиной стороны в фарлонг,[1] украшенный позолоченными орлами, носами кораблей, львами, быками и кентаврами. На погребение съехались посланцы со всего Средиземноморья.