Измена. Простить, отпустить, отомстить?

Твою ж маменьку через туда…

Именно на эти исполинские кроссы и смотрела все это время моя дражайшая родственница. Именно на них с таким удивлением сейчас воззрился мой сын.

- Мам, - голос Никиты звучал непривычно взволнованно, - не хочешь ничего сказать?

- Нет.

Я прямо посмотрела в лицо сына. Он мог сколько угодно хмуриться и пускать из носа пар – по фиг. Я взрослая самодостаточная женщина и не обязана ни перед кем отчитываться. Даже перед собственным ребенком.

- Мам, я же могу зайти в твою спальню и все увидеть лично.

- Можешь, - спокойно ответила я. – И вероятно это будет последнее, что ты сделаешь в нашем доме.

- Даже так?

- Именно, - сердце стучало как бешеное. От ужаса, от обиды, от осознания, что иногда приходится быть вот такой – грубой и бескомпромиссной. Но я не хотела отступать. Не важно, кто сейчас в спальне, Тимур, Ашот, Ибрагим, три негра, двенадцать эскимосов или коробка пирожных, которую я планирую сточить в одно лицо – это только мое дело.

- Никита, пошли, - бабушка нажала что-то на своем кресле и выехала из кухни в коридор, - Настюш, извини, надо было как-то позвонить заранее.

- Надо было.

- Конечно, - нервная улыбка исказила лицо сына, - чтобы тогда ты успела спрятать отца под юбку!

- Что?!

- Что слышала. Сошлась обратно с родителем, твое право. Только… только потом не мучайся, что спускаешь свою жизнь в унитаз. Разбирайтесь дальше сами! Вы друг друга стоите!

Сын встал, подлетел к бабушкиному креслу и схватившись за ручки, толкнул его вперед. Злости и сил в нем было столько, что он легко мог перекинуть бабулю через плечо, свободной рукой поднять ее трон и просто вынести их из дома.

- Милая, мы тебе позвоним, - помахала рукой бабуля, пока Ник пихал ее инвалидку к двери. То ли колеса стояли на тормозе, то ли еще что – кресло буксовало на деревянном полу как на песке.

Они уже почти вышли, я уже почти успокоилась, все уже почти закончилось, но стоя на пороге, сын не сдержался и со всей дури отфутболил кроссовок Тимура. Тот пулей выстрелил в стену, гулко ударился и упал обратно на пол.

Ох, не надо было. Ох, зря ты это, сынок.

Кровь застучала в висках, а все внутри меня вскипело от возмущения.

Нельзя трогать вещи моего мужчины! Никто не смеет обижать Тимура!

- Подними и поставь на место, - глухо прорычала я.

- Что? – Сын обернулся.

- Я сказала: подними. И поставь на место.

Только опустив глаза, Никита понял, что я говорю об обуви, разбросанной у него под ногами.

- Ты про кроссовки? – Он все еще не догонял, что от него нужно. Ил

- Именно.

- Ты сейчас серьезно?

- Абсолютно.

Его глаза зажглись нездоровым блеском. Руки сжались на спинке кресла так, что костяшки пальцев побелели.