Измена. Не прощу твою ложь (СИ)

 — тихонько баюкаю Дашу, как несколько лет назад, когда она была совсем крошкой.

— А как бы поступила ты, мам? — Поднимает на меня блестящие глазки.

— Я бы сказала правду, Даша. Потому что сестра — это семья, и она будет у тебя всегда. И вместе вы найдете выход из любой ситуации. Ксюша тебя поймет. Может быть поплачет немного, потому что, скрыв правду, ты дала ей надежду…

— Тогда мы будем вместе с ней плакать, — отвечает моя девочка. — Вместе плакать не так грустно, потому что не чувствуешь, как тебе одиноко.

Я успокаиваю дочку и чувствую себя предательницей. Но как объяснить, что боль от правды может быть такой разрушающей и сильной, что иногда для защиты близких, нужно ее скрыть.

Думаю об этом, и рука, гладящая доверчиво прижавшуюся ко мне Дашку, тяжелеет, а в голову закрадывается нехорошая мысль. Как я могу учить ребенка честности, если в последнее время меня окружает сплошная ложь. Да я и сама…

Значит, мне можно скрывать правду о том, что по моей вине отец моих детей оказался в больнице, а Марку — нельзя скрывать свои грешки? Или у меня какая-то другая правда?"

"Встряхиваю головой, чтобы отогнать от себя душевные терзания. Нет-нет, я обманываю, чтобы защитить свою семью, а он врал, чтобы выгородить себя!

— Мам, если тебе грустно — вот как сейчас, ты можешь плакать со мной. — Даша обхватывает мое лицо ладошками, и я не могу сдержаться — пара предательских слезинок все-таки ползут по щеке.

Даже, если меня не пустят завтра к нему в палату, я перелезу все посты, запугаю медперсонал, даже выведу Марка из комы, если потребуется, но заставлю его поговорить с детьми по телефону.

И обсудим с ним условия развода!

32. Белый-белый потолок

Марк

Как же тяжело открывать глаза. Будто на каждом веке лежит по бетонной плите. Медленно моргаю, прогоняя белёсую муть, и утыкаюсь взглядом в потолок.

Там такая сияющая белизна, что хочется снова прикрыть воспалённые веки.

Что за чёрт? Смутно помню, что происходило. В памяти всплывают только Ленкины огромные глаза и страшная боль. Мне сложно сказать, где эта боль поселилась — в груди, в левой ноге. Нет, наверное, в душе. Как только события выстраиваются перед глазами, руки холодеют от ужаса. Чувствую, как кровь пульсирует в висках.

Ленка! Она всё знает!

А потом меня накрывает воспоминанием о трясущихся щеках Дмитрия, и затылок будто пронзает тысяча игл. О нет, он же теперь в курсе… Чёрт, чёрт! Он же меня раскатает, как пельмень… Но Ленка-то тоже хороша, так меня подставить. Я ведь бежал за ней, хотел всё объяснить. Надо было просто поговорить, зачем она так со мной?

Как теперь выкручиваться из этой ситуации? Не представляю. Если бы я мог сейчас уткнулся лицом в подушку и завыть от отчаяния. Но пока мне удаётся только слабый стон.