Из хорошей семьи

«Вы сами видите, Федор Константинович, не гожусь я для следственной работы, отпустите меня на кафедру!»

Евгений Павлович трогательно подготовился к ее визиту. Вылизал квартиру до стерильной чистоты, постелил на стол старинную льняную скатерть с мережками и сервировал чай по правилам английского этикета. Яна о нем мало что знала, но по романам Диккенса представляла себе именно так.

Чашки были простые, белые в красный горошек, из таких пьют в каждом втором доме, а ложечки серебряные, с монограммой, и такой же вензель Яна разглядела на льняных салфетках. Присмотревшись внимательнее, Яна заметила в ушах Валентины Дмитриевны серьги явно не советской работы. Павел Николаевич происходил из белорусской деревни, но, похоже, женился на девушке благородных кровей. Интересно было бы узнать семейную историю, кем предки Валентины Дмитриевны были до революции, смирились ли с тем, что все потеряли, как приняли безродного зятя-колхозника?

Она призналась, что хотела бы поговорить с хозяйкой дома наедине. Евгений тут же подхватился, сказал, что воспользуется свободным временем, чтобы съездить в универмаг, благо до закрытия остался еще час, выгнав Яну в кухню на несколько минут, обиходил мать, принес из кухни горячий чайник и был таков.

Яна улыбнулась – когда ты много лет привязан к больному человеку, дорога каждая свободная секундочка."

"К сожалению, Валентина Дмитриевна не сумела вспомнить ничего подозрительного, только повторяла, что если бы муж был виноват, она обязательно бы это почувствовала. Паша в юности перенес много испытаний, поэтому господь наградил его безмятежными зрелыми годами. И то трудно сказать, чего было больше – счастливого стечения обстоятельств или спокойствия мужа, умевшего радоваться тому, что есть. Наверное, другого человека скромные тиражи, террор редакторов и отсутствие признания за пределами Ленинграда доводили бы до отчаяния, а Павел Николаевич не унывал, работал себе спокойненько и занимался с молодежью. Именно «Алые паруса» он считал делом своей жизни, говорил: «Книги я пишу средние, почитают-почитают да и забудут, а опыт мой в детях прорастет». Он радовался успехам учеников больше, чем собственным, и не жалел времени, чтобы им помогать. Любой при необходимости мог прийти к нему домой или позвонить по телефону, но дети не злоупотребляли этим разрешением, разве что, когда Женя подрос, девочки стали чаще заглядывать к Павлу Николаевичу домой за срочным литературным советом.

Горьков-старший обладал редким для педагога свойством – понимал, что ни креста, ни клейма на детях ставить нельзя, и вообще его личное мнение о ребенке может не совпадать с действительностью.