Атлантарктида. Дикий, дикий Норд. Из глубины

– Стучи, я стану сзади.

Вербов улыбнулся.

– Чего лыбишься? – нахмурилась девушка.

– Вспомнил юмор: идём мы, бывало, с другом по минному полю, то он впереди, то я сзади.

Инга улыбнулась ответно, сжала его локоть.

– За «друга» спасибо, стучи. – Она отошла к группе.

Уняв волнение, он поднял руку, собираясь стукнуть кулаком по «иероглифу», потом, повинуясь интуиции, направил на узор луч фонаря, помигал, метя точно в центр узора, и только после этого шлёпнул по «иероглифу» ладонью.

– Сим-сим, откройся!

Скрипнуло.

Вербов инстинктивно отпрыгнул назад, едва удержался на ногах, поскользнувшись.

Стенка не шелохнулась.

– Попробуйте ещё раз, – посоветовал Дрёмов.

Денис проглотил горькую слюну, приблизился к перегородке, сделал серию подмигиваний лучом фонаря, шлёпнул по «иероглифу» сильней.

Скрип повторился. В стене образовалась щель, точнее, три щели, сливавшиеся в центре узора. С неохотой, то и дело останавливаясь, треугольные «осколки» перегородки начали расходиться лепестками диафрагмы. Проползли полметра и застыли окончательно, оставив звёздчатое отверстие, за которым стыла полная темнота.

– Я боялся, что механизм заест, – признался подбежавший Дрёмов. – Всё-таки столько лет прошло.

– Я боялся другого, – пробормотал Вербов.

– Ловушек? – осклабился Лобанов.

– Ловушки – гораздо более позднее изобретение человечества, – уверенно сказал археолог. – Ими стали оборудовать греческие пирамиды, усыпальницы и храмы всего три тысячи лет назад, а десять тысяч лет назад люди жили проще.

– Это они вам лично рассказали? – съязвил Пальковский, жадно всматривающийся в глухой мрак подземелья за стеной.

– Генная память, – отшутился Дрёмов.

Вербов полез в отверстие, стараясь не зацепиться за острия лепестков, толщина которых оказалась не такой уж и большой – всего сантиметра три. Помог Инге.

Осмотрелись, направились дальше вверх по склону трубы-тоннеля, считая шаги.

Секция тоннеля за перегородкой была не такой сырой, как следующая за тамбуром, и в воздухе появились иные запахи – прогорклой слежавшейся пыли и плесени.

Через минуту лучи фонарей высветили ещё одну перегородку, ничем не отличавшуюся от первой. Остановились, посовещались, и Вербов проделал тот же трюк, что и раньше: помигал фонарём и постучал в центр «иероглифа».

Диафрагма на сей раз открылась быстрей и без скрипа, полностью освободив проход.

Но и следующая секция тоннеля была заполнена тишиной и мраком, отличаясь от первых двух только относительной чистотой, температурой воздуха – в ней было значительно теплее – и новой волной запахов.

Запершило в горле. Кислорода в здешнем воздухе было маловато.

– Может, наденем маски? – предложил Лобанов.

– Рано, – отрезал Вербов, – будем терпеть, пока совсем не сможем дышать.