Иван Опалин

Уши последнего были красными от мороза, голову украшала сомнительная кепка, на шее висел какой-то дрянной шарф, а темное шерстяное пальто имело такой вид, словно в нем не раз прыгали через забор и вдобавок пару раз хорошенько повалялись в луже. Субъект, стоявший на пороге, был курнос, как император Павел, и взирал на мир с нескрываемым недоверием. Ростом он оказался в точности с Василия Ивановича.

— Московский уголовный розыск, оперуполномоченный Завалинка, — выпалил пришелец скороговоркой, махнув удостоверением перед носом Василия Ивановича. — Мне нужно поговорить с Ниной Морозовой. Она дома?

— Ее еще нет, она на занятиях, — ответил Морозов с достоинством, — а я ее отец, Василий Иванович.

Антон закручинился: он терпеть не мог отсрочек любого рода.

— А она скоро придет? — спросил он без особой надежды.

— Думаю, да, — сказал Василий Иванович и посторонился. — Заходите. — И видя, что его собеседник колеблется, прибавил: — Вы ведь по поводу ее подруги пришли? Можете подождать Нину у нас.

В другой день Антон ответил бы: «Нет, спасибо, у меня срочное дело» и отправился за Ниной в институт, но сегодня было холодно, а с головным убором он не угадал. Поэтому он дал себя уговорить и, переступив через порог, стал ждать, пока Василий Иванович закроет входную дверь.

— Прошу за мной, — сказал Морозов.

Бабка Акулина высунулась за дверь, сверкнула глазами в сторону Антона, прошипела что-то невнятное и скрылась. Женя Ломакин вышел из своей комнаты и направился на кухню, словно бы и не обратив внимания на незнакомое лицо, но Василий Иванович не сомневался — посмотреть, кто пришел к Морозовым, его послала скучающая мать. Мадам Ломакина в эти дни болела и потому оставалась дома.

— Можете снять верхнюю одежду, — сказал Василий Иванович, когда они с Антоном вошли в комнату. — Чаю хотите?

Антон насупился.

— Я же не чай к вам пить пришел, — проворчал он, разматывая шарф, снимая кепку и скидывая пальто.

— Не чай тоже есть, — молвил Василий Иванович многозначительно. Собеседник поглядел на него с укоризной.

— Я же на службе, товарищ…

В жизни Морозов категорически терпеть не мог две вещи: сомневающихся в том, что Джузеппе Верди — великий композитор, и обращение «товарищ». Он надулся.

— Хорошо, товарищ, — сухо промолвил он. — Если что, у нас есть газеты. Чтобы убить время, так сказать…

— А вы почему не на работе? — спросил Антон, присев к столу и оглядываясь.

— Я музыкант. У нас ненормированный рабочий день.

— Музыкант — это здорово, — протянул Антон, вспомнив, как Опалин учил его располагать к себе возможных свидетелей. — А на чем вы играете?

— На тубе.

— Да ну? — изумился Антон. — Она же здоровенная.