Иван Опалин

Бумага была выдана в Царицыне и подчеркивала выдающиеся качества красного командира Платона Аркадьевича Киселева, а внизу сбоку от печати красовалась подпись «И. Ст.».

– Значит, ты не учитель? – спросил Опалин."

"– Почему? Учитель. Призвали меня на войну с немцами. Тогда ведь как думали: два-три месяца повоюем, и будем в Берлине. Все газеты так писали. – Платон Аркадьевич вздохнул. – Потом они другое писали, конечно… ну так продажным писакам их хлеб легко дается. Они-то в тепле сидели и не видели, как снаряды летят, как солдатиков на части разрывает… Хлебнул я, Ваня, в окопах такого, чего врагу не пожелаю. А война все идет. А мы все отступаем и отступаем. Варшаву сдали, Ригу сдали…

Варшава и Рига были городами Российской империи, и то, что их занял противник, в обществе расценивалось крайне болезненно.

– Потом, значит, революция, и мотала меня судьба по фронтам… Ранен был несколько раз, но легко. Судьба Онегина хранила…

– А?

– Да цитата это. – Киселев махнул рукой. – Тебе бы, Ваня, поучиться. Образование – великая вещь, а ты же совсем не знаешь ничего.

– То, что мне надо, я знаю, – насупился Опалин. – А чего не знаю, то узнаю. Значит, ты в гражданскую воевал?

– Угу. Под Царицыным Троцкий мне руку жал. Потом, правда, расстрелять хотел.

– За что?

– Ну… Долго объяснять. Он требовал невозможного. Я отказался выполнять приказ. На войне, Ваня, немного надо, чтобы пропасть. Сталин за меня заступился, но из армии меня выкинули.

– Так ты Сталина знаешь?

– Немного. Он с Троцким на ножах, и заступился, только чтобы ему насолить. Дал эту бумажку, направил меня в Москву. Ну… что мне в Москве делать? Жилья нет, родни нет. В генштабе штаны протирать? Тем более что мне там сказали: «Нам какой-то Сталин не указ». Короче, пошел я опять по учительской линии… Опять стал читать книги, а то я несколько лет их в руки не брал. Тогда же я и сделался толстовцем.

Опалин уже открыл рот, чтобы сказать, что поздновато записываться в непротивленцы после того, как по самую макушку замарался кровью – но внезапно понял, что реакция на его слова будет ужасной, и он сто раз пожалеет о том, что произнес их. Это ощущение было для него внове: обычно он говорил, что думал, не размышляя о последствиях своих слов.

– Скажи мне вот что, – потребовал он, хмурясь. – Ты всегда спишь в одежде?

– Нет. – Платон Аркадьевич протянул руку за бумагой, и Опалин отдал ее.

– Тогда почему…

– Мне нравится Лидия, – коротко сказал учитель. – Я боялся, что она может быть в это замешана, а ты ее поймаешь.

– Ты ее подозревал?

– Я и сам не знаю. – Киселев вздохнул. – Слушай, она единственная из нас, кто жил в этом доме раньше. Поэтому… поэтому да, мне было не по себе. Я видел, что она испугана, но… знаешь, я много чего видел в жизни.