Перстень Иуды

Рассказывал о том, как сражалось русское воинство в разные периоды своей истории, как беззаветно было предано вере, царю и отечеству. Он видел, что слушают его снисходительно, посмеиваясь в кулак и отпуская в полголоса в его адрес нелицеприятные реплики. И что удивительно, стоило в роте появиться какому-нибудь товарищу,иной раз малограмотному, но горластому, как вокруг него сразу же образовывалась толпа серых шинелей. И какую бы чушь, с точки зрения Латышева, ни нес этот агитатор, его слушали, с ним соглашались, одобрительно поддерживали.

Как-то, еще в конце прошлого года, когда эти товарищи, комиссарытолько стали появляться в подразделениях их полка поручик Латышев, не выдержав крамольных речей, рванул одного агитатора за ворот рубахи и потянулся к кобуре. И тут произошло то, во что он боялся поверить, но подсознательно предчувствовал: его скрутили, обезоружили и вытолкали из круга.

– Не балуй, вашбродье! Не мешай слушать. Товарищ дело говорит! – услыхал он за спиной строгий голос, каким говорит суровый отец со своим нашкодившим сыном.

Униженный и оскорбленный, лишенный личного оружия, Латышев брел вдоль окопов, плохо соображая, что делать в такой ситуации. Он понимал, что руководить ротой, которую только что принял под командование, теперь не сможет. Не сможет отдавать приказы этим солдатам, не сможет вести в атаку… После пережитого унижения он утратил право именоваться их командиром!

Через час собрание закончилось, агитатор ушел, солдаты разошлись по своим местам. Ему вернули револьвер, и можно было сделать вид, что ничего не случилось. Но Латышев так не мог. Подумав, он покинул траншею и отправился за пятьсот метров от «передка» – в блиндаж командира батальона.

Майора Ускова – кряжистого мужчину с кавалерийскими усами, он застал за обедом. «Буржуйку», очевидно, недавно затопили – пахло дымом, было холодно, и комбат сидел в шинели. Официальные бумаги отодвинуты подальше, а перед ним, на обрывке газеты, стоят вскрытая банка тушенки, черный хлеб и грубо порезанная немецким штык-ножом луковица. Сам штык воткнут тут же, в плохо оструганные доски столешницы, и зловеще посверкивает остро заточенным лезвием. В большой алюминиевой кружке дымится крепко заваренный чай.

Латышев понял, что пришел не вовремя, но сдержаться не смог и выпалил все, что накипело на душе.

Усков, не поднимая глаз, выслушал его взволнованный, сбивчивый рассказ. Лицо у комбата было усталым и почему-то виноватым. Озябшие ладони он грел о кружку.

– Послушайте меня, Юрий Митрофанович, – произнес он, когда доклад был окончен, так и не отрывая взгляда от нехитрой трапезы. – Я понимаю ваше душевное состояние. Поверьте, мне почти ежедневно приходится выслушивать доклады, подобные вашему. Часто и я не чувствую себя командиром.