Исповедь

Если бы она захотела работать в Нью-Йорке, Лондоне или Токио либо остаться в Канзас-Сити, я бы поехал с ней. Я, подобно Рут, заботившейся о своей свекрови Наоми, готов был жить жизнью, о которой мечтала Поппи, и, куда бы она ни захотела поехать, мы создали бы там свой дом. Проводили бы там наши часы вместе, трахаясь и любя друг друга. Когда-нибудь я смог бы наблюдать, как растет мой ребенок в ее животе.

Но чем бы я занимался? У меня имелось две степени, обе в равной степени бесполезные в реальном мире, бесполезные везде, кроме божьих храмов и храмов науки. Возможно, я мог бы преподавать теологию или языки. Я всегда хотел быть ученым, сидеть в какой-нибудь пыльной библиотеке, корпеть над пыльными книгами, выискивать забытые знания, как археолог выкапывает забытые жизни. Эта идея взволновала меня подобно дождю, она оставила в моих мыслях капли и брызги возможностей. Новые города, новые университеты… В голове сам собой сложился список мест, где предлагались лучшие программы по классическим языкам и теологии, – должен был быть способ, чтобы объединить их воедино, возможно, подать заявку на докторскую программу или устроиться на работу внештатным…

Я открыл глаза, и этот приятный полет фантазий прекратился, а осознание всего, что мне пришлось бы оставить позади, опустилось на плечи тяжким грузом. Мне пришлось бы уехать из этого города, бросить Милли, молодежную и мужскую группы, всех прихожан, которых я так усердно пытался вернуть к Богу. Пришлось бы оставить блинные завтраки, кладовую для одежды и всю работу по борьбе с извращенцами в духовенстве. Отказаться от дара превращать хлеб в мясо, а вино – в кровь, от дара приоткрывать завесу, отделяющую этот мир от другого. Я бы оставил позади отца Белла, человека, которым стал, я был бы вынужден избавиться от его образа, как от омертвевшей плоти, и отрастить новую, с болезненно-розовой кожей.

У меня была жизнь, в которой я собирал себе сокровища на небесах, преодолевал себя, как бегун на дистанции, и я намеревался отказаться от этого… Ради чего? Я пытался отмахнуться от заученных наизусть стихов, которые назойливо кружили в голове, о том, что посеет человек, то и пожнет, о плотских похотях, восстающих против моей души. «Умертвите земные члены ваши».

Умертви мою любовь к Поппи.

Горло сжалось, а во рту пересохло. Я ощутил приступ тревоги, как будто кто-то приставил мне нож к горлу и потребовал, чтобы я сделал выбор прямо сейчас.