Исповедь

Губы Поппи приоткрылись, в ее широко распахнутых глазах читались надежда и страх, но, прежде чем она успела ответить, я взял ее пальцы в свои и произнес:

– Позволь мне научить тебя, как ими пользоваться.

Да, я был трусом. Я боялся, что она не скажет, что любит меня, и в то же время страшился ее любовного признания. Я испугался ощутимой связи между нами, которая обвила и соединила наши сердца невидимой нитью.

Поппи смотрела мне прямо в глаза, пока я перемещал ее руку со лба к сердцу, а затем к каждому плечу.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – сказал я за нее. А потом положил ее пальцы на распятие. – Теперь мы прочтем молитву апостольскому символу веры…

Мы молились вместе, она сидела у меня на коленях и тихонько повторяла за мной, наши пальцы вместе перебирали четки, и где-то во время чтения десятой части молитвы я осознал, насколько возбужденным был, когда ее соски просвечивали сквозь мягкую струящуюся ткань майки. Я обратил внимание на ее большие карие глаза, длинные волнистые волосы и пытливый ум, сквозивший в каждом ее выражении.

«Это любовь, – думал я ошеломленно и мечтательно. – Вот на что похоже возложение креста. Вот на что похоже начало новой жизни… на Поппи Дэнфорт».

И когда я произносил нараспев последние слова молитвы, я почти забыл, кому молюсь.

«Славься, Царица… отрада и надежда наша».

Позже той ночью, когда я двигался над ней и входил в нее, эти слова крутились у меня в голове, слова, навечно связанные с Поппи, с яркостью ее ума и раем ее тела.

Святая. Царица. Отрада.

Надежда.

XVII

– Джордан.

Священник, стоявший впереди меня на коленях, не прекратил молиться и даже не повернулся ко мне лицом. Он продолжал неторопливо бормотать себе под нос тем же размеренным голосом, а я знал Джордана достаточно хорошо, чтобы понять, что это был вежливый способ послать меня к черту, пока он не закончит.

Я сел на скамью позади него.

Джордан был единственным из лично знакомых мне священников, который все еще совершал дневное богослужение – практика настолько монашеская, что почти вышла из употребления, и это, вероятно, было одной из причин, по которой она ему понравилась. Он, как и я, любил старинные вещи, но его увлечение выходило за рамки простых книг и случайных духовных встреч. Он жил как средневековый монах, почти полностью посвятив свою жизнь молитве и церковным обрядам. Именно эта загадочная, неземная натура привлекала такое большое количество молодежи в его приход. За последние три года именно его присутствие вдохнуло новую жизнь в эту старую церковь в центре города. Ее едва не закрыли, но он превратил ее в нечто процветающее и живое.