Исповедь

Несправедливо, что она могла так просто сидеть по другую сторону ширмы и не беспокоиться, в то время как я переживал за нас, что бы это «за нас» ни значило в данном случае.

– Ты злишься на меня? – спросила она.

– Нет. – Я прислонился к стене, затем передумал. – Немного. Не знаю.

– Тогда злишься.

Слова с трудом слетели с моих губ:"

"– Просто кажется, что я рискую всем, а ты – ничем, и именно ты убегаешь. Это несправедливо.

– Убегаю от чего, Тайлер? От отношений, которых у нас не может быть? От секса, который разрушит твою карьеру или что похуже? Последние три дня я билась головой о стену, потому что хочу тебя, хочу безумно, но, если ты будешь со мной, я разрушу твою жизнь. Как ты думаешь, что я при этом чувствую? Неужели ты считаешь, что я хочу лишить тебя «куска хлеба», разрушить твою общину, – и все это ради себя?

Ее тирада не выходила у меня из головы еще долго после того, как она замолчала. Мне совершенно не приходило в голову, что Поппи будет чувствовать себя виноватой, испытывать моральную ответственность, что она решила избегать меня потому, что не могла вынести угрызений совести, став причиной моей погибели.

Я не знал, что на это ответить. Я был благодарен и сбит с толку, и в то же время чувствовал боль.

Поэтому сказал единственное, что пришло в голову:

– Сколько времени прошло с твоей последней исповеди?

Выдох.

– Значит, вот как продолжится этот разговор?

Меня не волновало, как продолжился бы этот разговор, главное – чтобы он состоялся и то, что мне хотелось говорить с ней.

– Если ты этого хочешь.

– А знаешь что? Да, хочу.

Поппи:

– Добрачный секс – это грех, верно? И я не сомневаюсь, что заниматься сексом с пастырем – это грех. И, скорее всего, потрахушки на алтаре нигде не упоминаются в папских энцикликах, но я предполагаю, что это тоже грех. Так что я каюсь в этом. Я каюсь в том, какой безумной чувствовала себя на том алтаре с тобой между моих ног, когда наконец-то уговорила тебя перестать сдерживаться. В тот момент мы были людьми больше, чем когда-либо, ведомые животным инстинктом, но каким-то образом я все равно чувствовала такое единение с Богом, как будто моя душа пробудилась, оживилась и закружилась в танце. Я посмотрела на распятие, на Христа, свисавшего с креста, и подумала: вот что значит быть растерзанным за любовь. Вот что значит переродиться. Я смотрела на Него через твое плечо, пока ты вколачивался в меня, как когда-то вбивали гвозди в Христа, и все это казалось одним секретом и мерцающим таинством, значительным и трудным для понимания. У меня такое чувство, будто мы совершили что-то непостижимо древнее, наткнулись на какую-то тайную церемонию, которая соединила нас воедино.