Меч ислама

Этот не знающий жалости, самый грозный из всех сражающихся под началом Хайр-эд-Дина моряк уже отплыл в Алжир. Он держался берега и потому не был замечен сторонниками императора.

Дон Алваро в ярости лишился присущего ему чувства юмора, а Просперо очень досадовал.

— Перестраховались, — сказал он адмиралу. — Теперь, когда Драгут соединился с Барбароссой, все наши замыслы могут рухнуть."

"— Воистину перестраховались, — пробурчал дон Алваро, который вместе с Просперо поднялся на борт «Грифона» на военный совет с адмиралом. — Смотрите, что получается. Мы, поджав хвост, возвращаемся домой под громкий лай этих исламских собак. Смех разбирает, право. Но, Боже мой, я не желаю, чтобы смеялись надо мной. Император не скажет тебе спасибо за это, великий герцог.

Андреа Дориа, поглаживая свою окладистую бороду, невозмутимо выслушивал упреки. Он стоял на корме галеры в обществе племянников и двух других капитанов, изучая изрезанный берег в миле от судна и следя за паникой в бухте, которая возникла, едва летний рассвет выдал присутствие европейского флота. Молча обозревал он раскинувшийся у бухты город, состоявший из белых кубических домов, окруженных зеленью финиковых пальм и апельсиновых деревьев, перемежающихся серо-зеленой листвой олив. Он смотрел на серую громаду крепости, на шпиль минарета над мечетью, на развалины римского амфитеатра на востоке и на отдаленные горные цепи Джебель Соума и Бони Манассер, окутанные дымкой.

Наконец он произнес:

— Не совсем так, дон Алваро. Шершел — богатый город, порт, где находятся склады и хранится провиант корсаров. Разве не стоит разорить это пиратское гнездо и поубавить мусульманам спеси?

Просперо неожиданно улыбнулся, увидев, как Джанеттино переводит взгляд маленьких блестящих глаз с него на дона Алваро и обратно.

— Ты смеешься! — воскликнул Джанеттино. — Чему ты смеешься? Просперо улыбнулся еще шире:

— Мы отправлялись охотиться на льва, а вернемся и станем хвастаться, что убили мышь.

Этого было вполне достаточно. Но дон Алваро подлил масла в огонь, хлопнув себя по толстому колену.

Джанеттино в сердцах назвал их безрассудными дураками, осуждающими все, что выше их понимания.

Просперо помрачнел. Даже злясь на Дориа, он в глубине души сохранял уважение к синьору Андреа. Он восхищался его очевидным мужеством и невозмутимой силой, признавал его исключительные дарования. Однако к его племянникам он испытывал неприязнь, которую эти надменные выскочки постоянно подпитывали.

— Это неучтиво, — сказал он с холодной укоризной.

— А я и не желал быть вежливым. Вы придаете слишком большое значение своей персоне, Просперо. Вы полагаетесь на дядино расположение к вам. Просперо повернулся к адмиралу.