Лапочки-дочки из прошлого. Исцели мое сердце

И нервно кусаю губы, пока девочки обнимают меня и, уложив головки мне на грудь, зевают. Видимо, лекарство дает о себе знать – от него всегда в сон клонит.

- Кажется, приехали, - будто сквозь вакуум, пробивается голос Матвея. – Быстро они. Правда, я их там припугнул немного, - хмыкает. – Сгустил краски, когда все описывал.

Уловив звуки сирены с улицы, молюсь, чтобы мне не показалось.

- Слава богу, - оценив состояние крошек, я выдыхаю с облегчением. Успели!

Но от моего мимолетного спокойствия не остается и следа. Его сносит ударной волной негатива, который ощущаю каждой клеточкой кожи.

- М-м-м, папулька, - сонно сообщают малышки, приподнимаясь с меня и смотря в сторону входной двери.

Нехотя оборачиваюсь, встречаясь взглядами с Воскресенским, и тону во всепоглощающей тьме. «Папулька» быстро и раздраженно шагает к нам. Правда, при этом он выглядит так, будто ему самому нужна скорая.

Глава 13

Крепче обнимаю ерзающих в моих руках малышек, словно пытаясь уберечь их. Накрыть крылом, как орлица своих птенцов, и спрятать от всех невзгод. И плевать, что опасность грозит вовсе не им, а мне.

Воскресенский не один. За ним следует тот самый бородач, муж Евы. Идет по пятам, как телохранитель. Или как санитар за пациентом психлечебницы, самым агрессивным и запущенным. Что-то бубнит ему в спину, но Константин даже не оглядывается.

Черный, опустошенный взгляд сканирует оставшихся в доме людей, стопорится на нас с девочками. И впивается, окутывая бездной и тьмой. На дне холодных зрачков вспыхивают еле заметные, слабые искры, которые с каждым его шагом разгораются ярче. И превращаются в неконтролируемый пожар, когда мимо проходят медики скорой с чемоданчиками.

- Что произошло? – вопрос летит хриплым кашлем. – Как малышки? – звучит беспокойно и в то же время трепетно.

Воскресенский обходит диван, где мы с детьми по-прежнему сидим в обнимку, впечатавшись в мягкую обивку. Смотрит на нас сверху вниз, долго, пристально и изучающе. Я будто попадаю под гипноз с дальнейшим программированием и отчаянно борюсь с этим пагубным влиянием мужчины.

- В порядке, - опомнившись, выдыхаю. – Они нормально себя чувствуют.

- Папуль, мы больше не будем есть каку, - наивно тянут двойняшки. – Мы думали, дома все можно, - повторяют то, что говорили мне.

Адский костер в глазах Константина трансформируется в согревающее пламя камина. Он будто погиб по пути сюда, а потом воскрес, увидев малышек и осознав, что им ничего не угрожает.

- Дома можно, - безэмоциональным тоном произносит. – Когда папа рядом, - и косится на меня, словно я лишняя.

Ожидаю, что наорет или прогонит, готовлюсь защищаться от его хаотичного гнева, поражающего всех без разбора. Но Константин молча опускается напротив нас на одно колено, а на второе – опирается локтем.