All Flesh is Grass

Сомнений нет, передо мною человеческая фигура, только на голове словно гребень или хохол, он придает ей что-то птичье  — как будто на человеческом теле выросла голова попугая.

Задыхаясь, бегу к этой странной фигуре, и вот она начинает спускаться мне навстречу  — спокойно, неторопливо, с какой-то безыскусственной грацией.

I stopped running and stood still, fighting to regain my breath. There was no need of running any more. I need not run to catch it.

It continued walking down the hill toward me and while its body still stayed black and featureless, I could see that the crest was white, or silver. In the moonlight it was hard to tell if it were white or silver.

My breath came more easily now and I climbed up the hill to meet it. We approached one another slowly, each of us, I suppose, afraid that any other manner of approach might give the other fright.

Я остановился и жду, и стараюсь отдышаться. Бежать больше незачем. Странное существо само идет ко мне.

Оно подходит ближе, тело у него совсем черное, в темноте толком не разглядеть, видно лишь, что хохол на голове то ли белый, то ли серебряный. В лунном свете не разберешь  — белый или серебряный.

Я немного отдышался и вновь начинаю подниматься в гору, навстречу непонятному существу. Мы медленно подходим друг к другу  — наверно, каждый боится каким-нибудь резким движением спугнуть другого.

The manlike thing stopped ten feet or so away and I stopped as well, and now I saw that indeed it was humanoid and that it was a woman, either a naked or an almost naked woman. In the moonlight, the crest upon her head was a thing of shining wonder, but I could not make out if it were a natural appendage or some sort of eccentric hairdo, or perhaps a hat.

The crest was white, but the rest of her was black, a jet black with blue highlights that glinted in the moonlight. And there was about her body an alertness and an awareness and a sense of bubbling life that took my breath away.

Оно останавливается в десяти шагах от меня, я тоже останавливаюсь  — теперь я уже ясно вижу: оно сродни человеку. Это женщина  — нагая или почти нагая. Под луной сверкает странное украшение у нее на голове, не понять  — то ли это и вправду какой-то хохол, то ли причудливая прическа, а может, и головной убор.

Хохол  — белый, а все тело совершенно черное, черное как смоль, от луны на нем играют голубоватые блики. И такая в нем настороженная гибкость и проворство, такая неукротимая радость жизни, что дух захватывает!

She spoke to me in music. It must have been a music, for there seemed to be no words.

“I'm sorry,” I said. “I do not understand.”

Она заговорила со мной. Ее речь  — музыка, просто музыка, без слов.

— Простите,  — сказал я.  — Не понимаю.

She spoke again and the trilling of the voice ran across the blue and silver world like a spray of crystal thought, but there was no understanding. I wondered, in despair, if any man of my race could ever understand a language that expressed itself in music, or if, in fact, it was meant to be understood as were the words we used.

I shook my head and she laughed, the laughter making her without any doubt a human—a low and tinkling laugh that was happy and excited."

"Она снова заговорила, ее голос прозвенел в серебряно-синем мире хрустальной струйкой, звонким фонтаном живой мысли, но я ничего не понял.