Темный инстинкт

Все письма такого рода он должен был сразу же сжечь — если был мужчиной, если любил брата. А не хранить их, чтобы каждый потом мог копаться в этом грязном белье и судить о том, чего понять ему не дано! Сжечь — и поставить крест на всех сплетнях.

Марина, я прав или не прав?

— Ты прав, Петя. — Зверева безучастно смотрела в окно. Шипов-младший чуть подался в сторону, чтобы не заслонять ей свет.

— Семья несет полную ответственность за честь, достоинство и доброе имя того, кто принес этой семье славу. — Новлянский говорил теперь так, словно это ему тут было пятьдесят лет, он был главой дома и читал нотации своему нашкодившему и нагрешившему сверх меры потомству. Вся манера его речи, построение фраз, сама поза резко отличались теперь от прежнего Пита. Несмотря на свои «бермуды» и растянутую кофту, он выглядел теперь взрослым, зрелым мужчиной, только еще очень юным внешне — словно Доктор Фауст, обретший вторую молодость.

И от этой необычной своей «юной зрелости» даже похорошел. — Семья отвечает и за то, чтобы после своей смерти гений унес с собой в могилу все тайны, которыми так дорожил при жизни. Вот почему я всегда против того, чтобы чужие, — тут Новлянский бросил взгляд в сторону Кравченко, — каким-либо образом принимали участие в делах семьи. Даже в тяжелые, скорбные минуты, даже когда это вроде бы идет на пользу."

"— Оставь, Петя, пожалуйста, — Зверева слабо махнула рукой. — Ты прав во всем, но, пожалуйста, оставь.., это.

Кравченко напряженно слушал. «ЧТО-ТО ПОД ВСЕМ ЭТИМ КРОЕТСЯ, гений, слабости, семья как бастион, „блуждания“… Что-то все тут знают или о чем-то догадываются, но… Один ты как пень ни бельмеса ни в чем, ну же, думай!» — Он был вынужден скрыть свою досаду под вежливо-нейтральным замечанием:

— Должно быть, здорово владеть той самой книгой, которую так вдумчиво читал сам Чайковский. Я про библию его…

— А мне ближе всего вот эти строки, им отмеченные в Притчах Соломоновых. — Зверева выпрямилась и обвела взглядом притихших при звуке ее голоса домашних:

— «Если голоден враг твой, накорми его хлебом, а если имеет жажду, напои водой».

— Ну, эта ваша христианская любовь к врагам… Бог мой, Мариночка, о чем ты говоришь! — Майя Тихоновна так и заколыхалась — не от смеха, боже упаси, от горчайшего сарказма:

— Тут бы ближнему своему горло не перервать — как-то удержаться, при такой-то нашей волчьей нынешней жизни.