Темный инстинкт

 — Сидоров вел их не к самому отделу, а к какому-то покосившемуся флигельку на заднем дворе, пристроенному к милицейским гаражам. — Так что здесь нам придется с вами разговаривать.

— Это что ж, КПЗ ваше? Или как там это у вас называется — СИЗО? — с кривой усмешкой осведомился Зверев.

— Что вы, Григорий Иванович. Это наш паспортный стол. И участковые у нас тут находятся, когда сутки дежурят. А вот мой коллега, — Сидоров кивнул на поджидавшего их на крыльце молодца в форме. — Пройдите к нему в кабинет, Григорий Иванович. Да не волнуйтесь вы! Пара-тройка вопросиков всего к вам будет. А вы, уважаемый, — теперь Сидоров ослепительно улыбался Корсакову, — сюда, пожалуйста. В это вот помещеньице. А вы, будьте ласковы, — он отстранил рукой Файруза, — или в коридорчике обождите, а лучше на свежем воздухе. А еще лучше бы…

«Убрались к чертовой бабушке, — мысленно продолжил Мещерский. — Дудки тебе, Шурик».

— Пойдемте, Агахан, не будем настаивать, — Мещерский вежливенько повлек за собой упиравшегося секретаря. — Посидите в машине, а я потом пойду и все узнаю.

Словом, Марина Ивановна будет в курсе всего, здесь происшедшего.

И действительно, выждав минут пять, он вернулся к флигелю. Открыл фанерную дверь на тугой пружине и очутился в коридоре, куда выходило шесть измызганных дверей. Оглянулся, ну и нищета! Характерная, впрочем, для большинства провинциальных кутузок.

На двери первого кабинета красовалась приколотая ржавыми кнопками бумажка: «Паспортный стол. Прием с 12 до 16 по понедельникам и четвергам, остальные дни — с 10 до 14».

— Вы не имеете права говорить со мной таким хамским тоном!

«Корсаков визжит. Уже. Что он там с ним делает? Лупит, что ли?» — Мещерский подкрался к двери, за которой теперь глухо бубнили два голоса. Поминутно озираясь, приник к ней ухом: что там происходит? Отчего любовничек так взвился? К сожалению, эта дверь, в отличие от входной, отличалась лучшей звукоизоляцией. Оставалось только переминаться с ноги на ногу и гадать, что творится в кабинете. А там…

— ВОТ, МИЛ ДРУГ, НАМ ВСЕ ИЗВЕСТНО. — Едва только они уселись — Корсаков на старый клеенчатый стул в узком закутке между подоконником и облезлым сейфом, смахивавшим на поставленный торчком гроб, а Сидоров за гладкий и пустой письменный стол с поцарапанной столешницей, — опер двинулся в лобовую атаку без всяких там вступлений и подходов, психологических комбинаций и логических ловушек, а по-простому, напрямик через лес и глухие болота:

— Учти, чистосердечное признание и по новому УК — самое веское из смягчающих обстоятельств.

Корсаков потрясение молчал."

"— Ну? Усек? Тогда я слушаю вас внимательно, Дмитрий… — Сидоров достал из среднего ящика пухлый блокнот и полистал его.