Московский инквизитор

 — Давайте сядем и поговорим!

— Да нет, друг Левушка! Это мы говорить будем, а ты слушать! — не менее решительно произнесла жена Орлова.

Следующие полчаса Лев действительно только слушал то, что на два голоса, дополняя и перебивая друг друга, говорили ему женщины, но, вопреки их ожиданиям, оставался при этом совершенно спокойным. Ожидая от него более бурной реакции, которой, к их удивлению, не последовало, они несколько растерялись, так что под конец жена Орлова спросила у Гурова уже без прежнего запала.

— Ну и кто ты после всего этого? Неужели умный?

— Где Маша? — ровным голосом спросил Лев.

— Внизу, в машине сидит, — ответила жена Крячко."

"— Позвони ей, пожалуйста, и скажи, чтобы поднялась, — попросил он.

— А тебе самому что, трудно? — буркнула та, но позвонила: — Маша, поднимайся! — Она и хотела бы сказать, что все в порядке, но не решилась — уж слишком спокойным выглядел Лев.

Раздался звонок в дверь, но Гуров не поднялся, и дверь пошла открывать опять же жена Крячко. Когда Маша вошла в комнату, Лев увидел ее зареванное лицо, растрепавшуюся прическу, затравленный несчастный вид, а, главное, глаза! Это были глаза умирающего человека, не было в них ни блеска, ни жизни, ни хоть капли надежды на светлое будущее! Гуров прислушался к себе, не почувствовал в душе любви к этой женщине, только жалость, и просто сказал:

— Маша! У нас гости. Сообрази что-нибудь на стол.

Услышав это, державшаяся из последних сил Мария просто поплыла, глаза наполнились слезами, плечи затряслись, лицо исказила судорога едва сдерживаемых рыданий, она с трудом всхлипнула, и тогда он, никогда не любивший подобных сцен, тем более при посторонних, добавил:

— Там в кухне, кажется, должно что-то быть. — Мария тут же бросилась в кухню, а Гуров обратился к женщинам: — Спасибо вам большое. Вы нам очень помогли.

— Не надо нам ничего, пойдем мы, — сказала, поднимаясь, жена Орлова.

Разочарованные тем, что сцены бурного примирения не увидят, женщины вышли. Лев закрыл за ними дверь и поэтому не слышал, как они, посовещавшись возле лифта, решили ничего пока своим мужьям не говорить, пусть получат от Гурова готовое, а то повадились в чужие семьи нос совать и распоряжаться в них, как у себя дома.

Гуров же, войдя в кухню, застал там плачущую теперь уже от счастья Марию. Она бросилась к нему, прижалась, уцепилась, как утопающий за соломинку, и зарыдала уже в голос, по-бабьи, со всхлипами, шумным хлюпаньем носа и причитаниями. А он ничего не говорил, просто обнял ее и ждал, когда она успокоится. Потом супруга умылась и, устроившись с ногами на диване, прижалась к нему, такому родному, надежному, сильному, и стала потихоньку рассказывать, как плохо ей было без него, иногда она снова принималась плакать, и тогда Гуров, утешая, гладил ее по руке.