Ингвар и Ольха

Ты все-таки вернулась!

Пока они нацеловывались, а Ингвар смотрел с завистью, Боян объяснил довольно:

– Бежали до самого леса!.. Правда, когда мы начали собирать зброю, то из ельника вышли какие-то, грозились мечами, но их набралось всего с дюжину… Я думаю, ворог приступает всеми силами, в запасе ни души.

– А та дюжина? – спросил Рудый.

– Воеводы. Больно дородные, как у славян принято… У них чем толще, тем знатнее. И рукава до колен. По-ихнему значит, черной работы гнушаются. Только когда жрать садятся, им рукава закатывают! И ремни расстегивают. Говорят, у них особая чернь для этого заведена. Расстегальщики ремней зовутся.

Ольха, обнимая Жароглазку, повела в конюшню. Боян изгаляется над обычаями славян, но она на этот раз почему-то не ощетинилась, не бросилась в спор. В самом деле, нелепо выглядят мужики с рукавами в сажень. А русы с закатанными выше локтя рукавами, по делу или без дела, сразу кажутся злыми и сильными, готовыми к бою и работе.

Ингвар посмотрел вслед, сказал тихо:

– Здорово пощипали!.. Думаю, сегодня на приступ больше не пойдут.

– Думаешь или надеешься?

– Надеюсь, – признался Ингвар.

– Я тоже. Но думаю, да и ты думаешь, что сегодня же пойдут в третий раз. Это будет… это будет бой!

Только бы отложили до завтра, беззвучно молил Ингвар. Всего лишь до завтра! Если бы боги напустили ночь, послали жуткий ливень, снег или бурю, вроде той, что однажды разметала могучий флот Аскольда и Дира, не дала захватить Царьград.

Не ради спасения даже! А чтобы с приходом ночи снова пришел к ней, древлянке, лег к ней на ложе. На этот раз скажет все, что у него на сердце раскаленным камнем. Хотя бы потому, что завтра у них может не быть.

Нет, не потому. Слишком долго он откладывал слова, которые рвались наружу. А сейчас если не скажет, то взорвут его, как закупоренную баклажку с забродившим квасом, разметают по стенам окровавленные ошметки!

Он видел, как молодые девки и бабы спешно перевязывали раненых, таскали еду и питье прямо на стены. Он сам распорядился еду не жалеть. Голодных быть не должно. Все равно это бой последний…

Из холодных подполов выкатывали бочки с квасом, детвора разносила в ковшиках вартовым, поднималась на стены к дозорным. Пользуясь передышкой, из поварни выволокли в огромных кастрюлях борщ, разливали в большие чашки. Погорельцы, сами вечно голодные, все же сперва несли тем, кто не мог отлучиться со стен.

Рудый, помолодевший, как ящерица, поджарый и быстрый, ухитрялся бывать сразу во всех концах крепости. Глаза блестели уже не хитростью, а удалью. И без того высокий, сейчас стал будто еще выше, а тугие, как канаты, мышцы выступали под взмокшей рубашкой выпукло, мощно.