Ингвар и Ольха

Даже если это ловушка для него… но вдруг древлянка в самом деле в опасности?

Не отдавая себе отчета, что делает, он отступил на шаг, ударил плечом в дверь. Та дрогнула, устояла. Но теперь звуки борьбы стали яснее. Ему показалось, что услышал голос Ольхи.

Во внезапном страхе он разогнался, ударился в дверь со всей мочи. Створка слетела с петель, он грохнулся вместе с нею на пол, вскрикнул от боли. Дыхание вышибло, он лежал на выбитой двери и хватал воздух широко открытым ртом.

И в слабом свете из коридора увидел ужасную картину. Кровь замерзла в его жилах. В распахнутом настежь окне мелькнула темная фигура, кто-то убегал, а на полу лежало растерзанное белое женское тело. Ольха не шевелилась, на ее лице была кровь, темная струйка вытекала изо рта. Руки были разбросаны в стороны, как и ноги.

Он кинулся к ней с безумным криком. Всхлипывая, не сознавая, что делает, упал перед ней на колени, ухватил в объятия и колыхал у груди, как малого ребенка. В слабом свете ее губы были совсем черными, толстыми. Из нижней губы сочилась кровь.

– Ольха!.. Ольха, не умирай! Я тоже не буду… я тоже не смогу!

Она застонала и открыла глаза. Они были огромными, зрачки расширенными, как у ведьмы. Он дрожал от страха и ярости, прижимал ее к груди, даже не замечая ее наготы, всхлипывал:

– Ты ранена? Как ты себя чувствуешь? Что он сделал?.. Я уничтожу его…

– Ингвар… – прошептала она.

– Что он сделал? – допытывался он в диком страхе, а в голове билось ужасное: только бы не это, только бы не это. Славянки чересчур берегут свою невинность. Когда его воины, захватив какую по дороге, тешили плоть и отпускали, девки сразу бросались в реку, топились. А эта самая гордая из всех, она не сможет жить обесчещенной, как она считает.

Она слабо качнула головой. Голос ее был слабым, слова из разбитых губ выходили исковерканными:

– Не так, как ты думаешь…

– Но… ты была без памяти!

– У меня в глазах начало темнеть, когда ты вломился.

Дикий страх чуть отпустил, но бешеная ярость затопила с такой силой, что он застонал, представив как наяву, что разрывает насильника живого на части, ломает ему кости, выкалывает глаза, отрубывает по одному пальцы.

Она в изнеможении опустила веки. В самом деле, держалась до тех пор, пока не услышала треск и не увидела, как этот странно нежный человек возник в освещенном проеме, похожий на разгневанного бога войны. А потом уже ничего не страшно. Этот спасет, с ним надежно.

– Слава богам, – выдохнул он с облегчением.

Уже видел, что серьезных ран нет, только кровоподтеки на лице. А она прошептала:

– Да… у пленницы такова судьба. Быть зависимой от воли тюремщика.

Его словно кто жестоко и с силой ударил по лицу. Он отшатнулся, а пощечина продолжала гореть на щеке. И он знал, что она будет гореть вечно.