Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

— Три дня, — пробормотал я, мысленно прикидывая силы. Три дня под боком у Альберта, чьи шпионы и патрули уже наверняка рыскают по округе. — Надо двигаться быстро. И… — я посмотрел на Рудольфа, потом на кучку его солдат, молча наблюдавших за нами из-за угла избы. — … Нам не нужен отряд. Втроем — вчетвером, если считать Изабеллу, — мы будем призраками. Большая группа — это уже мишень.

Взгляд Рудольфа последовал за моим. Боль, настоящая, физическая боль, исказила его обычно бесстрастные черты. Эти люди беспрекословно шли с ним в огонь. Спасли нас. А теперь…

— Я знаю, — прошептал он. И подошел к своим людям.

Они встали, вытянувшись, усталые, израненные, но глаза их горели верностью.

— Братья, — начал он, и голос его сорвался. Он сглотнул, заставил себя говорить ровно. — Дальше… вы не можете идти с нами. Путь наш лежит туда, куда живым не стоит совать нос. — легкая усмешка, горькая, мелькнула на его губах. — Ваша служба… она была выше чести и долга. Вы спасли жизнь своей госпоже. Низкий поклон вам.

Он действительно поклонился, глубоко, по-военному. Солдаты замерли, потрясенные.

Один из них, коренастый сержант с перевязанной головой, шагнул вперед.

— Господин Рудольф, мы…

— Нет, — перебил его дворецкий мягко, но твердо. Он вытащил из-за пазухи тяжелый, потрепанный кошель — вероятно, спасенные казенные деньги или его собственные сбережения. — Вот. Разделите. Поровну. И… исчезните. Смените имена. Уйдите в горы, к южным морям, куда угодно. Живите. Вы заслужили право на жизнь. — он вложил кошель в руку сержанта. Тот смотрел на него, глаза его были полны немого вопроса и боли. — Это приказ, Ганс. Последний.

Тишина повисла — густая, тягучая. Потом сержант, Ганс, резко кивнул, сжав кошель так, что костяшки пальцев побелели. Он повернулся к остальным. Ни слова. Просто жест — собираться. Они начали сворачивать жалкий лагерь, движения были медленные, словно скованные невидимыми цепями. Никто не смотрел на Рудольфа. Слишком больно.

Вивиан отвернулась, прикрыв глаза рукой. Ее плечи слегка вздрагивали. Рудольф стоял как истукан, глядя в стену, но я видел, как дрожит его сжатый кулак. Он только что отрубил часть себя. Верную часть.

— Три дня до Редмонда, — проговорил он наконец, не оборачиваясь. Голос был пустым, лишенным интонаций. — Берем лошадей. Двух. Моя госпожа… — он обернулся к ней. — Вы сможете ехать?

Она опустила руку, выпрямилась. На ее лице были следы слез, но глаза горели холодным огнем. — К Изабелле? Я доползу, если понадобится, Рудольф.

Я видел, как дворецкий смотрит на нее. Видит перед собой не измученную девушку, а ту самую госпожу, за которую он готов был умереть и ради которой только что пожертвовал своими людьми. И в его взгляде, сквозь боль и сомнения, вспыхнула старая, непоколебимая преданность.