Индульгенция 4. Без права на сомнения

Он показал истинное лицо врага — трусливого, подлого, боящегося даже моего приближения настолько, что он решил атаковать снами.

— А вот теперь я уверен, — прошипел я сквозь стиснутые зубы, и слова повисли в ледяном воздухе, как вызов. Голос был хриплым от крика, но твердым. Уверенным. — Уверен, что все делаю правильно.

Больше не было сомнений. Не было страха перед неизвестностью. Был только холодный, ясный гнев и жажда понять, с чем именно я имею дело. Чтобы найти способ уничтожить это. Стереть с лица земли. Отомстить за те видения, за этот страх.

Я резко дернул шнур, включая тусклую лампу. Желтый свет выхватил из тьмы суровые черты комнаты, мой походный мешок, аккуратно сложенное снаряжение. Взгляд упал на тяжелый, заговоренный отцом нож в ножнах на поясе плаща. На компактный арбалет с серебряными болтами. На меч, что был заговорен лучшими артефакторами рода. На кристаллы для сигналов.

Пришло время.

Я начал собираться. Движения были резкими, точными, лишенными прежней тяжелой задумчивости. Каждый ремень, каждая застежка — это был очередной шаг к цели. К тому месту, где лес обрывался, и начиналось Серое Ничто. Я не просто шел слушать. Я шел смотреть. Смотреть в лицо тем тварям, что осмелились посылать мне кошмары. Смотреть в самое сердце Пустоши, чтобы понять, как ее разорвать.

За окном ветер выл с удвоенной силой, будто чувствуя мою решимость. Где-то вдали, из-за серой пелены, донесся протяжный, леденящий душу вой — уже не сонный, а самый что ни на есть реальный. Вызов.

Я затянул последний ремень, поправил теплую шапку-ушанку. Взгляд был тверд, как камень стен Ведало. Яркий, почти безумный огонь горел в глубине зрачков. Огонь ярости и непоколебимой решимости.

— Погнали, — пробормотал я, хватаясь за холодную ручку двери. Рассветало. Пора было взглянуть в Карельскую Глотку.

Лес за стенами Ведало был не просто мрачен. Он был враждебен. Каждый шаг по промерзшей, хрустящей под сапогами земле отдавался эхом в гнетущей тишине. Воздух, густой от хвойной смолы и вечной сырости, казалось, сопротивлялся дыханию — он лез в легкие колючей ледяной пылью.

Деревья. Боги, эти деревья! Черные, корявые сосны и ели, похожие на окаменевших великанов, скованных вековым страхом. Их ветви, обвисшие под тяжестью инея и какого-то серого, липкого лишайника, сплетались над головой в непроглядный полог."

"Небо? Его не было. Только вечные сумерки под этим древесным склепом, пронизанные редкими, болезненными лучами тусклого света, едва пробивавшегося сквозь хмарь. И этот ветер… Он не гудел. Он выл. Длинно, заунывно, пробираясь сквозь чащу, словно потерянная душа, задевая ветви, которые скрипели и стонали, как живые, цепляясь за одежду, за кожу колючими сучьями — словно лес пытался удержать, не пустить дальше.

Тишина.