Индийский поход. Хорунжий

— Долг наш священен, братцы, и он двойной! Во-первых, это освобождение наших православных братьев, русских людей, что томятся в безбожном рабстве в зинданах Хивы да Бухары! Из поколения в поколение купцы наши, паломники, просто несчастные, заблудившиеся в степи, попадали в руки этих азиатских хищников! И что с ними ставалось? Продавались, как скот! Работали под плетьми до седьмого пота! Умирали в темницах, забытые Богом и людьми! А сколько женщин и детей попало в их поганые руки⁈ Это позор для всей России! Это рана на сердце каждого, у кого есть душа!.

Я повысил голос, и эхо разнесло мои слова над остывающей к вечеру степью. Увидел, как лица казаков стали жестче. Кто-то сжал кулак, кто-то погладил рукоять шашки. Рабство русских в Средней Азии — это была не отвлеченная угроза, а живая боль, история, которую многие слышали от тех, кому чудом удалось вырваться или кого выкупили из плена.

— И наш Царь-батюшка Павел Петрович, да хранит его Господь, не мог больше терпеть! Он поднял нас, Донское Войско, чтобы покончить с этой мерзостью! Чтобы вырвать наших братьев и сестер из лап неверных! Чтобы показать всему миру — русский человек не раб! И за каждого проданного, за каждого загубленного мы спросим по всей строгости!

Это звучало убедительно. Наверное, именно так им и говорили на сборах. Я видел, что эти слова находили отклик. Платов смотрел на меня с удивлением и явным одобрением. Не часто хорунжии выдают такие речи.

— Но есть и второй долг! — продолжил я, переходя к самой, пожалуй, болезненной для казаков теме. — Долг, что требует от нас не только милосердия, но и справедливого возмездия! Помните поход князя Бековича-Черкасского?.

Я видел, как темнели лица казаков при упоминании этой фамилии. Поход 1717 года, закончившийся страшной трагедией, был частью их коллективной памяти, их исторической обидой. У тех же гребенцов сгинуло 500 человек — и это при том, что в то время они с трудом полк могли собственный собрать.

— Как приняли его хивинцы с притворным радушием! Как клялись в дружбе и верности! А потом… потом погубили вероломно, не оставив в живых никого! Перебили почти весь отряд! С князя кожу живьем содрали, потом расчленили, а голову его отослали бухарскому хану! Это не просто война, братья! Это подлое предательство! Это позор, что лег на наше оружие! И за этот позор, за кровь наших предков, что осталась лежать в песках Средней Азии, мы не можем не отомстить!

Я видел, как многие казаки стиснули зубы. Урядник Козин, сжав кулак, кивнул. Муса Тахтаров, хоть и не нашей веры, тоже кивнул — он служил Войску, и обида Войска была и его обидой. Я почувствовал, как слова, которые я произносил, обретали собственную силу, подпитываемые их верой, их историей, их готовностью идти вперед.