Индийский поход. Хорунжий

Это означало, что я официально стану его глазами и ушами в этой сложной, непредсказуемой кампании.

Орлов, до этого молчавший, подъехал к нам, в его руках появились предметы, которые я узнал сразу. Это были символы власти, древние, почитаемые, передаваемые из поколения в поколение, клейноды — атаманская булава и печать Войска Донского.

— Прими, Петр, — произнес он, его голос был чуть мягче, чем у Платова, но не менее властный. — Прими насеку, посох атамана, и целуй! Помни о сей минуте, и да будет она твоей опорой в трудный час, твоим мерилом справедливости.

Я протянул руку и принял булаву-насеку. Древесина, отполированная сотнями рук, была гладкой и теплой. Навершие, украшенное позолоченным серебром, холодно блеснуло в лучах солнца. В весе булавы чувствовалась мудрость предков, тяжесть решений, принятых с ее помощью. Это был не просто посох, а живая история — на нем стояли подписи всех атаманов Войска Донского.

Я поцеловал насеку и вернул ее атаману.

Платов снова заговорил, его голос стал торжественным.

— А теперь, Петр, — сказал он, указывая на знамя Донского войска, что развевалось на ветру на зеленом древке, — на знамени поклянись верно служить дальше.

Я повернулся к стягу. Его белый шелк с серебряной бахромой, выцветший от солнца и ветров, был испещрен следами боев. На нем был выписан двуглавый орел, а на груди щит с изображением всадника — вокруг щита в крупных клеймах написано: «За веру и верность». Я встал на колено, прикоснулся губами к холодному шелку, чувствуя его запах — запах пороха, пота и крови, запах побед и потерь.

Поднялся.

— Клянусь верно служить Государю Императору, Отечеству и Войску Донскому, — произнес я, и слова эти, простые и древние, наполнились для меня новым, глубоким смыслом. — Клянусь не щадить живота своего, защищать казаков своих, нести славу русского оружия до самых дальних пределов! Хранить веру и верность, как заповедано было нам предками!

Я выпрямился, чувствуя, как в груди моей разгорается огонь. Это было не просто обещание, а клятва, высеченная в душе. Я посмотрел на Платова, на Орлова, на свою сотню. В их глазах я увидел одобрение, доверие, готовность идти за мной хоть на край света.

— И последнее. Серебряным галуном украсишь чекмень и папаху, как положено сотнику. Но этого мало, — Орлов протянул мне белую повязку с точной копией двуглавого орла, как на знамени. — Пусть она будет знаком твоей принадлежности к главной квартире, твоей верности Государю и Отечеству. Сотне же твоей даруем право носить белую повязку на правом рукаве.

Я с поклоном принял повязку и повязал себе на рукав. Грустно, конечно, что у Павла I не дошли руки до звездочек на погонах у казацких обер-офицеров, не выйдет привычным мне макаром обмыть повышение.