Индийский поход. Хорунжий

Я стоял сбоку от своей спешенной сотни, чувствуя на себе взгляды каждого из этих обветренных, почти черных суровых лиц, и в груди моей нарастало странное, почти осязаемое волнение. Это был не просто очередной смотр, не обычное построение. Сегодня решалась моя судьба, и, возможно, судьба всей этой авантюры, которую мы называли Индийским походом.

Впереди, на небольшой возвышенности сидели на лошадях они — два столпа, две глыбы, воплощение казачьей воли и русского духа. Матвей Иванович Платов, его лицо, изрезанное ранними морщинами, казалось высеченным из камня, а глаза, несмотря на возраст, горели острым, проницательным огнем. Рядом с ним — Василий Петрович Орлов, его фигура была чуть менее внушительной, выглядел атаман больным, с серым, уставшим лицом. Они были теми, кто вел нас через бескрайнюю степь, кто принимал решения, от которых зависели тысячи жизней. И сегодня они должны были озвучить важный приказ.

Я чувствовал, как сотня замерла в ожидании. Слышал лишь легкий шелест ветра в траве да негромкое фырканье коней. Каждый из этих казаков, прошедших со мной степь и пустыню, смотрел на меня с немым вопросом, с надеждой, а может, и с легкой завистью. Ведь то, что должно было произойти, было не просто повышением по службе. Это было признанием, знаком особого доверия, который выпадал на долю немногих. Не только меня награждали — всю сотню через меня отмечали, так они себе это видели.

Платов выехал вперед, его голос, низкий и глубокий, разнесся над полем, словно раскат грома, заставив сотню вздрогнуть.

— Петр Черехов! — произнес он, и каждое слово прозвучало весомо, наполненное силой и властью. — Выйди вперед!

Я шагнул, передав поводья Мусе, остановился в нескольких шагах, вытянулся по стойке смирно, глядя прямо в глаза атаману.

— Петр, — продолжил Платов, и в его голосе прозвучали нотки, которые я раньше не слышал — нечто среднее между строгостью и отеческой гордостью. — За верную службу, за храбрость, проявленную в боях, за ум и расторопность, за то, что не посрамил честь казачью… Волей походного атамана, имеющего право на войне присуждать чины и награды, и волей нашей, казачьей, назначаем тебя сотником!

По рядам сотни пронеслись одобрительные возгласы. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу, как сердце колотится в груди, словно пойманная птица. Сотник! Это было то, к чему я стремился, то, о чем мечтал. Но Платов не закончил."

"— И не просто сотником, — добавил он, и его взгляд стал еще более проницательным, — а начальником Особой сотни при главной армейской квартире! В прямом подчинении мне, генерал-майору Войска Донского, правой руке походного атамана!

Вот это да! Особая сотня! Это означало не только честь, но и огромную ответственность.