Индийский поход. Хорунжий

Опаснейшее дело, но куда менее кровавое, чем прямой штурм. И как раз в казачьем духе, ибо, пообщавшись, покрутившись среди донцов и гребенцов, пройдя с ними тысячу верст, побывав в бою, разделив хлеб, соль, кровь, потери и, что греха таить, выпив вместе не один раз, я не мог не прийти к заключению: казаки этого времени, эти дети степного фронтира — натуральный спецназ! Ни бога, ни черта не боятся, чинопочитания отродясь не бывало — и все им по силам, везде пролезут! Суворов сказал!"

"Боевой дух, подготовка, опыт — все это важно, все это слагаемые успеха, но этого мало. Требовалось рассчитать все как по нотам, по минутам, продумать и осуществить на практике меры по введению противника в заблуждение — вступить в переговоры, навешать хивинцам лапши на уши, что наша цель — Ургенч, совершить демонстрацию в стороне западных ворот Хивы, предпринять отвлекающую атаку на северные… Запутать, создать впечатление полной бессмысленности наших действий, а в это самое время малый штурмовой отряд атакует ворота Пахлаван Дарваза, захватывает и удерживает до подхода основных сил. Потом придет черед городских боев, но это уже не моя забота — у генералов, поди, опыта штурмов поболе моего: Брешия, Милан, Варшава, Краков, не говоря уже про, казалось бы, неприступные турецкие цитадели — золотые страницы славы русского оружия.

— Авантюра, — усомнился Орлов.

— Хивинцы не янычары в Измаиле или Очакове, бардака у них хватает, может получится, — поддержал мой план Платов.

Уверенность в том, что все может выгореть, окрепла у командиров, когда я изложил им все, что придумал. Конечно, кое-что пришлось доработать, уточнить, подкорректировать…

И вот я здесь, приближаюсь к столице ханства… на осле.

Да-да, именно столь экзотический транспорт выбрал я, чтобы создать образ торговца-араба. На мне была длинная белая рубашка до пят — многие узбеки так одеваются летом, — а на ногах сандалии, вместо принятых тут сапог из юфти, и большой тюрбан на голове. Лицо с отросшей куцей бородкой, похудевшее, истерзанное солнцем степей и пустыни, загорело так, что угадать во мне русского было сложно. За мной шел Кузьма, наряженный в лохмотья, с цепью на шее и руках, ведущий на поводу верблюда с объемистыми тяжелыми тюками по бокам — он изображал моего раба, да непростого. Процессию замыкал Мамаш в своей киргизской одежде, ему предстояло побыть толмачом.

На небольшом отдалении от нас следовал караван из двух десятков арб, запряженных ишаками, тридцати верблюдов и стольких же лошадей, на которых обычно передвигалась охрана. Роль караванбаши играл оренбургский казак из освобожденных конградских рабов, чей акцент и манеры должны были убедить любую стражу в нашей подлинности.