Индийский поход. Хорунжий

В доме нашлось вдоволь мешков с мукой, мои донцы подсуетились и вскоре на запах свежего хлебы сбежалось не менее трех эскадронов. Пошла мена — мы им лепешки, они нам сухофрукты.

Дальше — больше, дух базара затуманил всем головы, все хотели избавиться от крупных вещей, кои казаки «насаламанили». За худого коня-работягу просили три пятиалтынных, ковер меняли на мешок табаку, который в изобилии произрастал на пригородных участках, а тяжелые туркменские сапоги из верблюжьей кожи шли не поштучно, а чуть ли не возами.

— Все равно прикажут бросить, — жаловались друг другу тороватые станичники.

И были недалеки от истины — Платов разрешил своему корпусу дневку, но не более, а утром снова в поход, на Мангит.

— Теперь, братцы, наступила наша страдная пора. Лишь успевай точить сабельки да дротики навастривать. Подотрем мы теперь сопли самозваному хану, — напутствовал атаман своих полковникам, но они возроптали.

— Надо казакам роздых дать. От самой Волги впереди всех.

Матвей Иванович спорить не стал, сам видел: люди на пределе, да и знатно их пощипали на подходе к Ходжейли. Скрипя зубами, согласился пропустить вперед себя корпус генерал-майора Бузина, а своим войскам подарил еще день отдыха.

Мы выбрали себе место для отдыха в тени столетних чинар, нависающих над главным ходжалинским каналом. Купались, кому раны позволяли, смывали с себя многомесячный слой грязи, стирали вещи, штопались, ухаживали за своими ранеными. Мимо нашего лагеря проезжали бузинцы, горевшие желанием скрестить сабли с туркменами да пошуровать в Мангите.

— Не все коту масленица, — кричал нам каждый второй из проходивших полков. — Теперь наш черед торбы набить!

— Смотрите, чтобы вам морды не набили! — огрызались платовцы незлобно, шутейно.

Дошутились!

Второй корпус продвигался к Мангиту медленно, кроваво, отбивая атаку за атакой, волну за волной. Туркмены как с цепи сорвались. Они рвались к обозам — одна большая конная группа отвлекает, другая резким наскоком прорывается к повозкам и верблюдам. Казаки, помятуя об опыте боя под Куня-Ургенч, перешли на огневое отражение атак. Спешивались, укрывались за импровизированными баррикадами и били, били, били… Потери нападавших исчислялись тысячами, но и нашим доставалось. Бывало, туркмены-удальцы прорывались сквозь плотную огневую завесу, приходилось бросаться в шашки и терять товарищей от ловкого клинка, от выстрела в упор из пистолета. Поток раненых устремился обратно в Ходжейли, а мы только стискивали зубы и уже рвались в поход.

На третий день Платов поднял наш корпус, и полки двинулись вслед за бузинцами. Тяжелое зрелище предстало нашим глазам: разбитые повозки, свежие могилы с крестами, изрытые опаленные обезображенные поля.