Индийский поход. Хорунжий

Казаки хоть и маненько оплошали, но боевого духа не утратили. Образовали квадрат, обложились тюками, укрылись за повозками, начали зло огрызаться ружейным огнем. «Халатники» откатились, слезли с коней, оставив отряд с пиками в резерве, и в пешем строю, погнав перед собой бактрианов, начали наступать на хлипкий гуляй-город.

Казаки ответили плотным огнем, верблюды падали один за другим, хивинцы заколебались. Вот он, чудный миг, момент истины, тонкая красная линия! Пусть их и дохрена, не меньше полутысячи — атакуем во фланг и сметаем как пушинку! Таких отрядов, судя по раздававшейся на несколько верст справа и слева пальбе, не один и не два. Но этот наш!

— Вашбродь! — окликнул меня Мамаш. — Это не йомут, это кайсак! Пестрый халат, не красный!

Я глянул на него испепеляющим взглядом: какая к черту разница⁈

— Сотня, в пики!

Мы сорвались с места. В моей руке сам собой материализовался «бухарец», у донцов — дротики, у гребенцов — ружья. Пока пики на ремнях, но готовые в любую секунду склониться в убийственном наклоне.

Наш удар был страшен. Засвистели дротики, разя без промаха — по такой плотной толпе не промахнешься. Загремели ружья, разряжаемые во вражью бочину на полном скаку. Пришел черед пикам, саблям, шашкам. Моя «бухарочка» так и мелькала, опускаясь на головы врагов — готов, готов, готов…

Мы разорвали многосотенную толпу, но напоролись на встречную атаку киргизских всадником, стоявших в резерве. Их вождь был опытен, прошел не одно сражение. Он понял, что проиграл битву, но захотел спасти своих людей и взять немало наших жизней. Нас принял в пики.

Мой верный дончак погиб мгновенно от удара в голову железным острием. Вынес меня из свалки, не понимая, что уже мертв, и рухнул замертво. Я успел вовремя соскочить, не потеряв шашки, отскочил в сторону от казахского жеребца, пытавшегося, повинуясь руке всадника, сбить меня с ног — спасли навыки АРБ. Даже полоснул его по задней ноге. Конь заржал, пошел боком, припадая на одну сторону — его наездник спрыгнул и кинулся на меня.

Про такого в моем бы времени сказали: мужчина в полном расцвете сил. В этом назвали бы человеком, чья луна вот-вот сорвется с небосклона. На вскидку ему было под пятьдесят, но двигался он как юноша, упруго, ритмично, уверенно. Контролируя пространство и легко играя саблей. Не выделываясь — в каждом его движении чувствовался опытный боец.

Я закрутил восьмерку — глупая затея. У меня не было навыков сабельного боя, лишь красивой фланкировки на потеху знакомых. Мышечная память Петра Черехова не спасала. Вспарывая воздух крест-накрест, мой противник с легкостью продавил мою оборону, «бухарка» отлетела в сторону, я отпрыгнул назад, принял низкую стойку, чертыхаясь, что пистолеты остались в седельных кобурах.