Индийский поход. Атаман

Устроил публичный разгон, чтобы потрафить своим полковникам, сменил гнев на милость, намекнул, что я незаменим — так всю эту затянувшуюся сцену надо понимать? Или что-то еще осталось за скобками — что-то, чего я не понимал? А вдруг ему зачем-то понадобилось убрать меня из Лахора? Или он готов пожертвовать мною во имя неизвестных мне целей? Игра, начавшаяся с великого блефа, с обмана с утаенным приказом из Петербурга, приобретала все более и более сложный и запутанный характер, и я ничего с этим поделать не мог.

— Забирай, Петро, свою сотню, — махнул не глядя с барского плеча атаман. — И помни: мне не нужно, чтобы кто-то победил. Чем они дольше будут друг друга мутузить, тем нам лучше. Понял мою мысль?

Куда уж понятнее. Мне осталось только чертыхаться. Все мое естество, весь мой опыт военного требовал любой ценой побеждать, а не выкрутасничать на поле боя. В поддавки играть меня не учили. Ох и в тухлую историю меня решили втравить!

* * *Моя сотня…

Эти люди, эти воины, прошедшие со мной пол Азии, стали мне семьей. По-другому уже не мог к ним относиться — родные, ближники, побратимы. Козин, Зачетов, Кузьма и десятки других — сколько раз мы прикрывали друг другу спины, сколько раз ели из одного котла и спали, укрывшись одной попоной? При расставании они назвали меня своим атаманом — разве есть еще более значимое слово в казацкой среде? Больший знак доверия, авторитета, признания?

Они стояли передо мной, за их спинами блестели воды Инда, а меня душили слезы — так я был рад их видеть! Живыми, хоть и с поротыми спинами. Хотелось обнять каждого — стиснуть в крепких мужских объятьях, расцеловать по-брежневски, похлопать по плечу.

Их глаза сверкали от радости встречи. Видел, что сдерживали себя из последних сил — воинская дисциплина, вбитая в подкорку удерживала их, не давала смешать пеший строй, кинуться скопом мне навстречу. Я это видел!

— Здорово, орлы! — громко крикнул, подъехав к построенным в четыре ряда казакам.

— Сотня! — взвился голос Козина, видимо, по старшинству занявшего место старшего командира. — Шашки подвысь!

С легким шорохом клинки были извлечены из ножен. Казаки отдали мне салют.

— Благодарю за службу, казаки! — отсалютовал я им своей бухаркой.

Спрыгнул со своего аргамака, подошел ближе.

Козин и Зачетов смущенно переминались с ноги на ногу, отводили глаза.

— Никита, Гавриил, хорош девиц на выданье из себя изображать. Все уже знаю. За Марьяну впряглись — нет у меня к вам упрека!

Урядники радостно переглянулись и выдохнули.

— Обнимемся, братья? — я распахнул им свои объятья, и вся сотня радостно загомонила. Командир не сердится, командир их не забыл!

— Атаман! — урядники, прослезившись, кинулись со мной обниматься.