Индийский поход. Атаман

Каждое мое слово приветствия есть пурпуровый плод на древе уважения.

При этих словах громыхнули, салютуя, пушки. Большая толпа сикхов, окружавшая ставку, громко закричала, как я научил, «Сикхи руси бхай бхай!». Матвея Иванович моргнул и, слегка ошеломленный, обнялся с Ранджитом — для этого ему пришлось согнуться.

— Однако! — вырвалось у атамана, но он, держа покер-фейс, последовал за Сингхом под огромный навес из шелковой ткани перед шатром владыки Пенджаба, не удостоив меня и взглядом.

Это сооружение в стиле «дорого-богато», блистало всеми возможными украшениями, сделанными из малинового бархата, желтого атласа и кашмирских шалей. Сингх и Платов зашли внутрь, а свита махараджи и атамана осталась снаружи, под навесом. И меня не пригласили в палатку. Я бочком-бочком сместился к нашим — к пятерке полковников с телохранителями.

— Здорово, братцы! — громко шепнул я, но встретил явно выраженное недовольство моей персоной.

— Здоровее видали! — ожег меня взглядом Дюжа, и я замер, предчувствуя неприятности.

Никто со мной обниматься не бросился. Что не так⁈ Чем я не угодил боевым побратимам? Казалось бы, меня качать должны на руках за ковровую дорожку, что я расстелил в Пенджабе войску Донскому. Но нет, на меня смотрели искоса, будто я у полковников свел со двора любимую корову. В иной ситуации я бы потребовал объяснений, но сейчас ничего другого не оставалось, кроме как напустить на себя равнодушный вид и ждать. Ждать непонятно чего! Как мне знакома эта ситуация, когда после сверхуспешной операции, когда ты ждешь благодарностей и наград, получаешь взамен начальственный втык.

Что не так⁈

Я крутил и крутил в голове всю свою эпопею — от Бухары до Лахора — и не мог сообразить, в чем провинился. Единственное, что приходило в голову — это несанкционированное посольство к Ранджиту. Но разве у меня был выбор? И разве вышло худо?

Минуты складывались в часы, мы все стояли под желтым навесом, истекая потом. Переговоры Платова с Сингхом явно затянулись, и мои нервы уже звенели как натянутые струны.

Платов вылез, шатаясь, из шатра владыки Пенджаба явно нетрезвый. Покосился на нас и во всеуслышание объявил:

— Люблю писателей и Ранджита — все они пьяницы!

За ним семенил толстяк-толмач, звеня золотыми браслетами.

— Сюда, ваша высокочтимость! — он указал на павильон по соседству, приготовленный для руси-казаков.

— Геть за мной! — несколько развязно махнул нам Платов.

Я, не понимая до конца, следует ли мне идти, замер недвижим.

— Тебе особое приглашение нужно? — злобно окликнул меня атаман.

Делать нечего, потащился вслед за полковниками."

"И с порога наткнулся на обвиняющий взгляд атамана, развалившегося на стуле — по моей просьбе сей малоизвестный в Пенджабе предмет был поставлен в гостевом шатре.