Индийский поход. Атаман

Фарфоровые тарелки с гербами, вероятно, английского производства, серебряные столовые приборы, хрустальные бокалы, блюда с закусками, вазы с фруктами. Еда, однако, была роскошной смесью кухонь мира: нежные паштеты, запеченные устрицы, томленые в сливках цыплята карри, ароматный пилав с бараниной и сухофруктами, горы свежих фруктов и сладостей. Никаких живых обезьянок или змей, как в фильме про Индиану Джонса — все цивилизованно, богато и, надо отдать должное, изысканно вкусно. Бабу явно знал толк в гастрономии и умел угодить европейскому вкусу. Он самолично накладывал мне лучшие куски, рассказывая забавные истории о поставщиках и поварах. Сыпал комплиментами русскому оружию и храбрости казаков, слухи о которых уже дошли до Калькутты. Он пил немного, в основном пригубливая бледно-золотистое вино, но ел с большим аппетитом, отдавая предпочтение вегетарианскому бирьяни — пряному рису с экзотическим овощем под названием картошка.

В разгар трапезы, между переменами, банкир вдруг заговорил о другом. Его тон стал чуть более задумчивым, хотя глаза по-прежнему искрились.

— Знаете, сахиб, — начал он, откладывая вилку, — жизнь богатого человека полна парадоксов. Мы накапливаем богатства, строим дворцы, едим изысканную пищу… но иногда самый маленький урок смирения приходит оттуда, откуда не ждешь. Однажды, во время великих пудж, жертвоприношений в честь грозной и милосердной Дурги, которой я, как и многие в Бенгалии, поклоняюсь… случилось нечто. В храме, среди грохота барабанов и запаха благовоний, к алтарю подвели молоденькую козочку. Она должна была стать жертвой. Но когда жрец занес нож… это маленькое, дрожащее существо вырвалось, подбежало ко мне и укрылось у моих ног. Она смотрела на меня такими глазами… полными безотчетного ужаса и мольбы. Я был потрясен. В этом взгляде была вся хрупкость жизни. Я велел оставить ее в живых. Она до сих пор обитает в моих садах, старая и ленивая. С той волнительной минуты, сахиб, я не приношу в жертву животных. Жизнь, даже самая малая, священна. Она научила меня состраданию.

История вроде бы была рассказана искренне, с чувством. И в то же время навела меня на мысль, она слишком уж к месту. Очень назидательно. «Какой хитрый толстяк, — подумал я, отхлебывая вина. — Ты хочешь сказать, что твоя совесть проснулась вместе с той козочкой? Что ты, накопивший горы золота на горе этих самых людей, спящих в грязи у твоего дворца, вдруг прозрел и возжелал мира? Что ж ты не накормил тысячи, когда они умирали от голода? Не верю!»

Вслух же я сказал, стараясь, чтобы в голосе звучала теплая участливость:

— Очень трогательная и поучительная история, Бабу. Она говорит о вашем добром сердце. Но, простите мою прямоту, я солдат.