Империя ненависти

Это было первое и единственное разбитое сердце в моей жизни, и боль, которую я испытал от этого, до сих пор бьется во мне, как в другом существе.

Поэтому я жил дальше, или делал вид, что жил, целых одиннадцать лет.

Я сделал своей миссией не искать ее, не спрашивать о ней и даже не упоминать ее имя. Всякий раз, когда Астрид мимолетно упоминала о ней, я менял тему быстрее, чем она произносила следующие слова.

И у меня все отлично получалось: я избегал блондинок, как чумы, и заполнял оставленную ею дыру сексом и работой, и делал вид, что живу лучшей жизнью из всех возможных.

Пока она снова не появилась в моей жизни.

Как только я увидел ее, все, все до единого гребаные механизмы преодоления, которые я пробовал на протяжении многих лет, разбились прямо на глазах.

И порочный круг снова запустился.

Я хотел отомстить, причинить ей столько же боли, сколько она причинила мне, но это мне было больно. Это я был один в парке, как одинокий старик, потерявший все и вспоминающий прошлое.

В том самом парке, где я вчера гулял с Николь.

Нет. Я не стану думать о ее смехе или о том, как она покраснела, когда я взял ее за руку.

Я просто не буду.

Прошло ровно тридцать пять минут и двадцать секунд с тех пор, как я сидел здесь и смотрел на шкатулку, которую она выбросила и сказала, что покончила со мной.

Я стоял прямо перед комнатой, когда она плакала, останавливая себя от того, чтобы пойти туда и заключить ее в свои объятия.

Я не мог.

У меня не было на это права.

Не тогда, когда именно я разрушил ее жизнь. Я почти забыл об этом во время блаженства, которое испытывал последние три дня. Почти.

Но ее слова вернули меня в реальность: как сказал этот ублюдок Кристофер, она никогда не простит меня за то, что я толкнул ее в его объятия.

В один прекрасный день она проснется, и ей станет противно со мной.

А я не могу так поступить ни с одним из нас.

Но я все-таки вошёл в комнату, когда ее вопли стихли. Я отнес ее на кровать, мое нутро сжалось от слез на ее лице.

Затем я забрал шкатулку, ключ и ушел. Я должен быть в аэропорту, чтобы вернуться в Нью-Йорк, но я не смогу улететь, не зная, что находится в этой шкатулке.

Медленно, я вставляю ключ от кулона и поворачиваю. Звук замка проникает мне в кожу, а не в уши, как судьбоносное предчувствие. Ощущения усиливаются в десятки раз, когда я нахожу то, что находится внутри шкатулки.

Первое, что я вижу, это фотографии. Ее и мои дни рождения, которые наши матери заставляли нас посещать. С нашего восьмого дня рождения до пятнадцатого — с тех пор они не могли нас ни к чему принудить.

На всех групповых снимках с моих дней рождения она всегда смотрела на меня. На всех восьми фото. На всех групповых фотографиях ее дней рождения я всегда смотрел на кого угодно, только не на нее. На мальчика передо мной. На фотоаппарат. На торт.