Империй. Люструм. Диктатор

Пизон произнес длинную речь, суть которой заключалась в том, что он всегда считал Антония опасным для государства и до сих пор так считает, однако, пережив последнюю гражданскую войну, не имеет желания видеть еще одну и полагает, что сенат должен в последний раз попытаться закончить дело миром, направив к Антонию посланников с предложением соглашения.

— Я полагаю, что он должен отдаться на волю сената и народа, прекратить осаду Мутины и вернуть свое войско на итальянский берег Рубикона, но не ближе чем на двести миль к Риму, — заявил Кальпурний. — Если он это сделает, даже сейчас, когда все зашло так далеко, войну можно предотвратить. Но если он не сделает этого и начнется война, у всего мира не будет сомнений, кто повинен в ней.

Когда Пизон закончил, Цицерон даже не потрудился встать. Он сидел, опустив голову на грудь и сердито глядя в пол. Следующий оратор, Публий Сервилий Ватия Исаврик, также был предполагаемым союзником: он выдал множество общих мест и резко высказался об Антонии, но еще резче — об Октавиане. Через свою жену он был родственником Брута и Кассия и заговорил о том, что было на уме у многих:

— С тех пор как Октавиан появился в Италии, он произносил самые свирепые речи, в которых клялся отомстить за своего так называемого отца, предав его убийц суду. Эти речи угрожают безопасности известнейших людей в государстве. С ними советовались насчет почестей, которые предлагают оказать приемному сыну Цезаря? Кто может поручиться, что, если мы сделаем этого честолюбивого и незрелого юнца «мечом и щитом сената», как предлагает благородный Цицерон, он не обрушит свой меч на нас?"

"Эти пять выступлений, сделанных после торжественного открытия, заняли весь короткий январский день, и Цицерон вернулся домой, так и не произнеся подготовленной им речи.

— Мир! — Он словно выплюнул это слово. В прошлом Цицерон всегда стоял за мир, но теперь это было не так. Он негодующе выставил подбородок, горько жалуясь на консулов: — Эти двое… что за бесхребетные посредственности! Сколько часов я провел, втолковывая им, как нужно выступать… И зачем? Уж лучше бы меня наняли, чтобы я научил их здраво мыслить!

Что же касается Калена, Пизона и Исаврика, то они, по мнению Цицерона, были «пустоголовыми миротворцами», «трусливыми сердцами», «уродцами республики» и еще много кем, — спустя некоторое время я перестал записывать его оскорбления.

Выпустив пар, Цицерон удалился в комнату для занятий, где переписал свою речь, и на следующее утро отбыл, чтобы присутствовать при продолжении прений, наподобие военного корабля в полном боевом порядке.

С самого начала заседания он стоял, показывая, что ожидает вызова и ответ «нет» его не устроит. Видя это, сторонники Цицерона начали выкрикивать его имя.