Император Пограничья 9

— Мне было шестнадцать, — начала она медленно. — Отец правил Ярославским княжеством, мать была из рода Волконских. Жили мы… хорошо жили. Отец начал обучать меня мечу, когда мне исполнилось пять. Повторял, что княжна обязана владеть оружием. Мать возмущалась — называла это дикостью для благородной девушки.

Голос дрогнул. Я молча ждал продолжения.

— Павел Шереметьев был министром финансов при отце. Верный человек, или так все думали. Когда начался экономический кризис, отец доверял ему. А тот… тот готовил переворот. Собирал недовольных бояр, обещал им конфискованные земли.

Ярослава отпила ещё вина.

— В ту ночь… Отец сражался. Я помню, как он стоял в тронном зале с мечом и жезлом в руках, окружённый предателями. Приказал мне и матери бежать. Последнее, что я видела — как Шереметьев лично нанёс ему удар в спину.

— Мне жаль, — тихо сказал я.

— Мать умерла через год. От горя. Её род отказался нас принять — не одобряли брак с отцом. Он почти украл её из семьи. Я осталась одна. Шестнадцать лет, княжеский титул, который ничего не значил, и жажда мести.

Она повернулась ко мне, и в серо-голубых глазах плескалась боль.

— Поступила в Стрельцы в Твери. Копила деньги, училась воевать. К двадцати годам собрала команду — отверженных дворян, списанных солдат, всех, кому некуда было идти, кого жизнь выбросил на обочину. Пять лет спустя мы превратились в силу, с которой считаются. И всё это время я живу одной мыслью — вернуться в Ярославль и свести счёты с Шереметьевым.

— И что потом? — спросил я мягко. — Когда месть свершится?

Ярослава растерянно моргнула.

— Я… не знаю. Никогда не думала, что доживу до этого момента.

Её боль отозвалось во мне. Я тоже знал, каково это — жить одной целью, не видя ничего за её пределами.

— Я понимаю, — сказал я. — Когда-то один умный человек сказал мне: «Месть — это костыль. Помогает идти, когда больно, но попробуй на нём всю жизнь скакать — далеко не уйдёшь».

— И ты послушал?

Память услужливо подбросила образ — Хильда в луже крови, её светлые волосы, потемневшие от влаги. Тогда я не слушал ничьих советов, задумав уничтожить того, кто отнял у меня весь мир. Даже много лет спустя после её смерти я просыпался и безотчётно тянулся к пустой половине кровати.

— Нет, — глухо ответил я. — Пришлось самому шишки набить. Зато теперь хожу без костылей. Хромаю иногда, но хожу.

Ярослава смотрела на меня с удивлением, словно видела впервые.

— Ты говоришь как человек, познавший многое.

— Каждый познаёт столько, сколько способен вынести.

Мы замолчали, каждый думая о своём.

Через некоторое время я махнул официанту, и через мгновение с нижнего этажа полилась мелодия — виола и флейта в идеальной гармонии.

— Кажется, я тебе должна танец, — улыбнулась Ярослава, и эта улыбка преобразила её лицо.